A- A A+



На главную

К странице книги: Голявкин Виктор. Тетрадки подо дождём.



Витюха Владимирович Голявкин

Тетрадки около дождём

Светлое дисфемизм






Первая сберкнижка Виктора Голявкина «Тетрадки около дождём» вышла во 0959 году на ленинградском издательстве Детгиз. С тех пор всякий бадняк выходили книги писателя на разных издательствах да на разных городах мира. Вот да ещё одна журнал от рисунками автора из что явствует до семидесятилетия писателя.

Писатель да скульптор Витя Владимирович Голявкин родился 01 августа 0929 возраст во городе Баку на русской семье педагогов-музыкантов.

Отец, Вавуся Сергеевич Голявкин, москвич, на Московском синодальном школа получил начальное музыкальное цивилизация по-под руководством знаменитого позже дирижёра Н. С. Голованова. В Гражданскую войну спирт воевал во легендарной 05-й Чапаевской дивизии. В составе кавалерийской части освобождал Баку ото иностранных интервентов. После гражданской войны Владя Сергеевич окончил бакинскую консерваторию равно работал на музыкальных школах да училищах Азербайджанской республики.

Мать, Любовь Николаевна, родилась во Баку на семье петербургского межевого инженера, работавшего получи Апшероне на качестве специалиста согласно землеустройству, была сладкопевно образованна равно преподавала музыку детям.

Троих сыновей старики учили музыке. Но старший ибн Витюха со самого детства ладно рисовал. Во пора Великой Отечественной войны, эпизодически родимый был нате фронте, его карикатуры, высмеивающие фашистов, ажно печатали на «Боевом листке», во газете «Бакинский рабочий».

Отец вернулся не без; войны равно продолжал подвизаться во музыкальных школах. Тора готовился сложение художником. Видно, симпатия считал, ась? раньше лишь ему приходится отколоться с семьи, идеже «всё эпоха играли да пели». Он садится держи свисток равным образом уезжает на Самарканд — многовековый ориентальный город, идеже во в таком случае момент жил его друг. Здесь победитель поступает на художественное училище.

Вот выдержка изо переписка отцу. Этому письму равным образом полвека. Оно вроде грамота относительно месте, времени равным образом человеке.

«Выехал ваш покорнейший слуга изо Баку 06 июля, плыл день получай пароходе (до Красноводска. — Л. Б.)… равным образом трое суток возьми поезде (так в этом случае ходили поезда. — Л. Б.). В вагоне узбеки угощали меня дынями равным образом арбузами, а ваш покорный слуга рисовал их. В Самарканд приехал во 00 часов вечера. Пять дней наш брат вместе с другом были вместе, смотрели город, старинные памятники. Потрясающее отклик произвёл держи меня данный город. Всюду узбеки, туркмены — постоянно во национальных костюмах ярких цветов, всё в объезд пестреет, играет сверху сильном, жгучем солнце. Кругом цветастые халаты, красивые тюбетейки, паранджи… изумрудно-ультрамариново-бирюзовые памятники, отделанные красивейшими орнаментами изо разноцветных камней. Небо синее-синее, равно свет оранжевое… Богатая земля! Вот идеже приходится корпеть художник! Очень сильная жара, на тени прохладно. Всюду течёт кипяток сообразно арыкам, на суше и на море небольшие озёра, поблизости которых расположены чайханы, да безвыездно на этом месте пьют чаепитие с красивых пиал… В городе сам свой праздничное… Очень бессчётно фруктов. Хлеба полно, однако в этом месте безвыездно кушают чореки (лепёшки). Скоро короче всё решительно дёшево — виноград, дыни, арбузы…»

Вскоре ремеслуха переводят изо Самарканда во Ташкент. Молодой маринист странствует до Средней Азии да заканчивает еще во Сталинабад (Сталинабаде) художественное ремеслуха со отличием.

Он поуже ходил в области музеям равным образом выставкам столицы да готовился продлить своё художественное получение на Москве, только пути привели его на Ленинград — «самый поэтический беспорядок город», сердцевина западноевропейского искусства. Виктуся восхищается им, шедеврами Эрмитажа, художниками Тинторетто, Рафаэлем, Пикассо, Ван-Гогом…

В Ленинграде Голявкин поступает на Академию художеств да остаётся во этом городе навсегда.

Ленинград — гранитный, северный, свежий град — пережил революции, войны. В в таком случае время, рано или поздно Голявкин появился здесь, ещё свежа была реминисценция по части девятисотдневной блокаде. Витюня Голявкин сочувствовал ленинградцам. Наверно, ему желательно порадовать, развеселить людей. Он писал короткие, простые в целях чтения, весёлые рассказы. Их героями были самые обыкновенные встречные, прохожие люди. Он писал рассказы первоначально для того взрослых, а следом равным образом для того детей. А потому что самостоятельно литератор от высшим художественным образованием, так самолично рисовал близкие книги. Его энергичный эмпирия очевиден на рассказах равно повестях.

Впечатления об военном детстве писателя прочитываются во беда серьёзной, печальной потащить «Мой душевный папа», написанной ото лица маленького мальчика. Автор протестует визави войны, ото которой страдают люди, особенно дети. Это одна изо лучших повестей по отношению войне во детской литературе.

«Была победа. Салют. Радость. Цветы. Солнце. Синее море… Возвращались на хазу солдаты. Но моего папа, моего добродушный папа, возлюбленный вовек никак не вернётся».

Всего изрядно простых слов понадобилось автору, с намерением проявить «радость победы равно горечь поражений», да с их сочетания перехватывает горло.

Слишком трогательной, «сентиментальной» казалась присутствие первом издании шевельнуть во начале шестидесятых последняя фраза. Редакторы советовали автору повычеркивать её. Пусть, мол, с победы останется Радость, а печали безвыгодный надо. Автору пришлось стоять горой свою последнюю фразу, приманка изрядно слов, ото которых возьми бельма наворачиваются горькие слёзы. Пусть скорее неграмотный довольно войн, а болтовня останутся. Войны бывают, при случае у людей неграмотный предостаточно слов.

Повесть «Рисунки сверху асфальте» относительно то, в качестве кого становятся художником. Удивительная, страстная бытие детей наполнена важными, значительными событиями. Иногда составитель подсмеивается надо своими героями. Но насмешка его добродушный, светлый, тёплый, обращённый вместе с любовью да сочувствием для маленькому человеку.

А литоринх вызвать смех читателя Голявкину удаётся всегда. Взять хотя бы бы блистательный извлечение с повести, где… «Младший преемник Петра Петровича укусил собаку… Собака чертовски завизжала, а лилипут испугался равно заплакал… «Уберите собаку! Она укусила мой сына!»… «Ничего подобного! Собака невыгодный трогала вашего сына… Ваш ибн подошёл равно укусил её!» Он подошёл для ней чисто так… В сие времена испуганная выжлец подумала, что-нибудь не без; ней хотят хоть сколько-нибудь сделать, да она, безвыгодный медленно думая, укусила сего дядьку после нос. Дядька боязно заорал, а владетель собаки говорит: «Зачем ваша милость ко ней лезли? Она вы трогала? Не трогала! Тогда на фигища ваш брат для ней лезли?..»

Эпизод написан общей сложности сверху половине странице, а как действует на нём целая скопище людей со детьми равным образом собаками, равно отдельный со своим характером, даже если собака.

Так журналист замечает детали обыденной жизни равным образом силою таланта претворяет на художественное произведение.

Он безграмотный старается ублажить политическим равным образом общественным настроениям. Мальчики, девочки правда равным образом старшие во его рассказах равно повестях — далеко не бедные, неграмотный богатые, отнюдь не рабочие, неграмотный крестьяне… Они будто да действуют по части внутреннему порыву, сообразно своей воле — искренне, щедро, бескорыстно…

Кто-то сочтёт сие достоинством произведений Голявкина, бог знает кто — недостатком, однако автору виднее.

Л. Бубнова

Рассказы




Тетрадки подо дождём

Всему своё площадь



Я бросил постановлять задачку да побежал на садишко ко ребятам. Бегу — встречь идёт отечественный учитель.

— Как дела? — говорит. — Догоняешь ветер?

— Да нет, ваш покорнейший слуга так, на садик.

Иду вблизи вместе с ним равно думаю: «Вот безотлагательно спросит меня ради задачу: кой отклик получился. А мы почто скажу? Ведь аз многогрешный ещё неграмотный успел решить».

А он:

— Хороша погода…

— Ну да, — отвечаю, — конечно… — А лично боюсь: относительно задачу нечаянно спросит.

А он:

— Нос-то у тебя красный! — И смеётся.

— У меня век что на витрине красный, такого склада контия у меня нос.

— Что ж ты, — говорит, — где-то равным образом собираешься со таким носом жить?

Испугался я:

— А что-нибудь ми из ним делать?

— Продать его да справить новый.

— Это вам шутите.

Он сызнова смеётся.

Я жду, в отдельных случаях а некто ради задачу спросит.

Так равно неграмотный спросил насчет задачу.

Забыл, наверное.

На второй с утра до ночи вызывает меня:

— А ну, покажи задачу.

Не забыл, оказывается.

Тетрадки по-под дождём

На перемене Марик ми говорит:

— Давай убежим не без; урока. Смотри, во вкусе в улице хорошо!

— А против всякого чаяния тётя Даша задержит не без; портфелями?

— Нужно портфели во окошечко побросать.

Глянули да мы вместе с тобой во окно: недалече самой стены сухо, а с грехом пополам подальше — огромная лужа. Не проводить а портфели на лужу! Мы сняли ремни со брюк, связали их сообща да атас спустили держи них портфели. В сие сезон звонок зазвенел. Учитель вошёл. Пришлось засесть держи место. Урок начался. Дождь следовать окном полил.

Марик записку ми пишет:

— Пропали наши тетрадки

Я ему отвечаю:

— Пропали наши тетрадки

Он ми пишет:

— Что создавать будем?

Я ему отвечаю:

— Что вытворять будем?

Вдруг вызывают меня ко доске.

— Не могу, — говорю, — моя особа ко доске идти.

«Как же, — думаю, — без участия ремня идти?»

— Иди, иди, ваш покорный слуга тебе помогу, — говорит учитель.

— Не нужно ми помогать.

— Ты далеко не заболел ли случайно?

— Заболел, — говорю.

— А со домашним заданием как?

— Хорошо от домашним заданием.

Учитель идет ко мне.

— А ну, покажи тетрадку.

Я молчу.

— Что со тобой происходит?

Я молчу.

— Придётся тебе установить двойку.

Он открывает книга да ставит ми двойку, а моя персона думаю касательно своей тетрадке, которая мокнет не откладывая подина дождём.

Поставил ментор ми двойку равным образом ровно приблизительно говорит:

— Какой-то нонче твоя милость странный…

Яандреев

Всё по причине фамилии происходит. Я в соответствии с алфавиту коренной на журнале; с грехом пополам что, приёмом меня вызывают. Поэтому равным образом учусь невыгодно отличается от всех. Вот у Вовки Якулова всё-таки пятёрки. С его фамилией сие тяжело — возлюбленный по части списку во самом конце. Жди, доколь его вызовут. А со моей фамилией пропадёшь. Стал мы думать, в чем дело? ми предпринять. За обедом думаю, на пороге сном думаю — ни лещадь каким видом ничто невыгодный могу придумать. Я хоть во шкафик залез думать, с целью ми невыгодный мешали. Вот во шкафу-то моя особа сие равно придумал. Прихожу во класс, заявляю ребятам:

— Я сейчас невыгодный Андреев. Я ныне Яандреев.

— Мы искони знаем, что такое? твоя милость Андреев.

— Да нет, — говорю, — невыгодный Андреев, а Яандреев, держи «Я» начинается — Яандреев.

— Ничего далеко не понятно. Какой но твоя милость Яандреев, нет-нет да и твоя милость не мудрствуя лукаво Андреев? Таких фамилий не насчет частностей безграмотный бывает.

— У кого, — говорю, — далеко не бывает, а у кого равным образом бывает. Это с вашего позволения ми знать.

— Удивительно, — говорит Вовка, — с чего твоя милость нечаянно Яандреевым стал!

— Ещё увидите, — говорю.

Подхожу для Александре Петровне:

— У меня, знаете, профессия такое: ваш покорнейший слуга в эту пору Яандреевым стал. Нельзя ли во журнале изменить, дай тебе автор держи «Я» начинался?

— Что из-за фокусы? — говорит Саша Петровна.

— Это вовсе далеко не фокусы. Просто ми сие бог важно. Я тут махом отличником буду.

— Ах, видишь оно что! Тогда можно. Иди, Яандреев, паремия отвечать.

Я пуговицу себя лично пришил!

Я пуговицу себя самовольно пришил. Правда, автор этих строк её дугообразно пришил, да так-таки аз многогрешный её своевольно пришил! А меня матерь просит снять со стола, как бы будто бы бы ваш покорный слуга никак не помог своей маме, — во всяком случае пуговицу моя особа лично пришил! А накануне нечаянно дежурным назначили на классе. Очень ми нужно дежурным быть! Я тем безвыгодный менее пуговицу себя самоуправно пришил, а они кричат: «На других неграмотный надейся!» Я ни сверху кого никак не надеюсь. Я всё самоуправно делаю — пуговицу себя самовольно пришил…

Как автор около партой сидел

Только для доске отвернулся учитель, а аз многогрешный крата — равным образом по-под парту. Как заметит учитель, что такое? ваш покорный слуга исчез, ужасно, наверное, удивится.

Интересно, аюшки? дьявол подумает? Станет опрашивать у всех, гораздо моя особа делся, — вишь смеху-то будет! Уже пол-урока прошло, а моя персона всё сижу. «Когда же, — думаю, — некто увидит, в чем дело? меня во классе нет?» А подина партой хоть в петлю полезай сидеть. Спина у меня заболела даже. Попробуй-ка где-то просиди! Кашлянул пишущий эти строки — никакого внимания. Не могу хлеще сидеть. Да ещё Серёжка ми во спину ногой всё период тычет. Не выдержал я. Не досидел до самого конца урока. Вылезаю равно говорю:

— Извините, Пётр Петрович…

Учитель спрашивает:

— В чём дело? Ты для доске хочешь?

— Нет, извините меня, пишущий эти строки подина партой сидел…

— Ну да как, тама подходяще сидеть, лещадь партой? Ты нынче сидел весть тихо. Вот эдак бы век для уроках.

Передвижение комода

Маше семь лет. Она ходит на школу во стержневой разряд да учится нате «отлично». Её ставят на сравнение в качестве кого лучшую ученицу. А раз как-то во что такое? случилось. Она никак не выучила урока да вместе нисколько невыгодный могла ответить. Весь ранг пришёл на удивление, равно постоянно мальчики равно девочки подумали: «Вот сие да!»

Учитель чопорно взглянул нате неё.

— Объясни мне, зачем сие значит?

Марина заплакала да объяснила всё в соответствии с порядку.

— У нас большое несчастье. Мама передвигала комод. А братик сидел в полу. Он крутил волчок. Волчок закатился перед комод. Братик полез ради волчком. И мамуся ему прищемила живот. Братика увезли во больницу. Все плакали беда сильно, равно ваш покорный слуга безграмотный могла воспитывать урок.

Мальчики да девочки подумали: «Вот сие да!» А репетитор сказал:

— Раз такое дело, сие ничуть другое дело. — И погладил Машу сообразно голове.

Прошло небольшую толику дней. Учитель встретил Машину маму. Он ей говорит:

— У вы такое несчастье. Вы придавили сына комодом. Мы всё-таки вас сочувствуем.

— Что вы, что такое? вы! — сказала мама. — У меня пропал ни комода, ни сына. У меня всего только дочка.

Болтуны

Семён да его припольщик сообразно парте безграмотный заметили, по образу вошёл учитель. Арсений нарисовал сверху ладони себя равно показал соседу.

— Это я, — сказал он. — Похоже?

— Нисколько, — ответил Юра, — у тебя невыгодный такие уши.

— А какие но у меня уши?

— Как у осла.

— А у тебя нюхалка — равно как у бегемота.

— А у тебя глава — наравне еловая шишка.

— А у тебя глава — как бы ведро.

— А у тебя закачаешься рту зуба нет…

— А твоя милость рыжий.

— А твоя милость селёдка.

— А твоя милость вуалехвост.

— А что-нибудь сие такое?

— Вуалехвост — равно всё.

— А твоя милость первердер…

— Это ещё в чем дело? значит?

— Значит, ась? твоя милость первердер.

— А твоя милость дырбыртыр.

— А твоя милость выртырвыр.

— А твоя милость ррррррр…

— А твоя милость ззззззз…

— А ты… ы! — сказал Юра да увидел рядышком учителя.

— Хотел бы пишущий эти строки знать, — спросил учитель, — кто именно но всё-таки ваш брат такие?

Как я нате самолёте летали

Приезжаем для аэродром. Нас шефы-лётчики пригласили.

Весь категория отечественный на сам до себе самолёт уместился. Прямо дом, а никак не самолёт! Хочешь — сиди, хочешь — стой, в чем дело? хочешь делай! Валерка напевать стал. Только нет-нет да и загудел самолёт, спирт чего-то сразу перестал петь.

— Летим уже? — спрашивает. — Или нет?

Кто-то равно как закричит:

— Летим! Летим!

— Я боюсь, — говорит Валерка. — Зачем ваш покорный слуга лишь во кинематография малограмотный пошёл! — И зубами стучит.

Я ему говорю:

— С непривычки сие бывает.

— А твоя милость до тех пор летал? — спрашивает Валерка.

— Я держи катере ездил. А сие почитай что-то одно равно так же. Мы из отцом вместе с катера рыбу ловили.

Вдруг таким образом ко нам лётчик. Улыбается, спрашивает:

— Ну как?

Валерка равно как заорёт:

— Ой, подите ради руль! Самолёт упадёт! — И заплакал.

Лётчик смеётся:

— Не беспокойся. Там чай ещё лётчик есть.

Валерка перестал плакать.

— Эх ты, плакса! — говорит лётчик. — Девочки сверху тебя смотрят.

Катя услышала да говорит:

— Мы получи него отнюдь отнюдь не смотрим. Мы на отверстие смотрим.

А лётчик невыгодный отстаёт:

— Они ажно вкруг себя взирать очами возьми тебя отнюдь не хотят; эх ты, трусишка!

Мишка Колосов говорит:

— Чудак Валерка. Сначала пел, а после стал бояться.

Лёнька Скориков говорит:

— Это он, наверное, через страха пел.

Тут самолёт получи свертывание пошёл.

Вышли да мы из тобой изо самолёта.

— Эх, — говорит Валерка, — недурно бы ещё покататься.

— Вот равно прекрасно, — улыбается лётчик, — без дальних слов будем для вертолёте кататься.

Я обернулся — блистает своим отсутствием Валерки.

— Где Валерка? — спрашивают ребята.

Наверное, симпатия на искусство кино пошёл!..

Луканя

Катю вызвали откликаться урок, а Марина во расстояние засмотрелась. Катя подсказку ждёт, а Марианна видит собаку Лукьяна равным образом говорит тихо, вслух:

— Лукьян…

Катя думала, ей подсказали, да повторяет:

— Лукьян…

— При чём после этого Лукьян?! — удивился учитель.

Учитель желчно смотрит получай Катю.

Катя негодующе смотрит нате Машу.

А Марианна бестревожно смотрит во окно.

И наш брат помогали

Когда осадки от крыши сбрасывали, ты да я по всем статьям двором помогали дворнику. На крышу нас, конечно, малограмотный пустили.

Тогда автор собрались закачаешься дворе, встали цепочкой, взявшись после руки, да ни одной души никак не пускали на ту зону, камо зазимье падал.

Когда семя во эту зону шли, безвыгодный подозревая об опасности, ты да я в унисон кричали:

— Сюда нельзя! В обход!

И однако народище шли во обход.

На Ваську малый кус снега сел. Кружился, кружился во воздухе равным образом напрямую Ваське получи и распишись голову опустился. Васька только лишь тряхнул головой, да текущий фирн получи его голове растаял. Он впоследствии всё повторял, что-нибудь своей головой защитил других. Нескромно, аз многогрешный считаю, такие добро заявлять. Тоже мне! Как как сие был какой бы так ни было великий горбушка льда.

Нас с максимальной интенсивностью дворня гнал, а пишущий сии строки безвыгодный уходили. Так по конца помогали.

А стеклоочиститель говорит, зачем пишущий сии строки мешали.

Как а так?!

Не может сего быть!

Язык

Ребята работали. А Петя сел для ступеньку. И круглым счетом сидел. Очень нужно работать!

Но пребывать надоело.

Он кошку увидел.

Поймал её.

Показал кошке шиш, посвистел кошке на ухо, подул бери неё, скорчил малость рож, спел три песни, язычище показал.

Она его цап лапой за языку!

Он за единый вздох подхватывать перестал.

Заорал, кошку выпустил да помчался ко ребятам…

Лучше поздно, нежели никогда!

Привычка

Не успели пожаловать во пионерлагерь, а поуже безглагольный час! Не тянет человеку клониться ко сну — приближенно нет, спи, хочешь безграмотный хочешь! Как личиной скудно дремать в ночное время — ещё днём спи. Тут бы удаться окунуться на лавина — приближенно нет, лежи, так точно ещё шары закрой. Книжку равным образом в таком случае сподобить нельзя. Стал моя особа повторять крохотку слышно. Напевал, напевал равно заснул. За ужином думаю: «Ага, видишь оно что: чтоб заснуть, нужно что-нибудь спеть. Иначе не делать что-л. безвыгодный уснёшь».

На другой породы число пишущий эти строки во вкусе лишь только лёг, беспричинно не откладывая а тихонечко равным образом запел. Я даже если сам по себе невыгодный заметил, что стал эдак крикливо петь, что-нибудь прибежал свой вожатый Витя.

— Это что-то ещё после хади такой?

Я ему отвечаю:

— Я не то погруженный в сон безвыгодный могу, во почему да напеваю.

Он говорит:

— А коли безвыездно запоют, в то время аюшки? будет?

— Ничего, — говорю, — безвыгодный будет.

— Тогда сплошное пенье будет, а отнюдь не сон.

— А может быть, в таком разе безвыездно уснут?

— Ты отнюдь не выдумывай чепуху, а закрой тараньки равно спи.

— Не могу мы помимо песни спать, у меня без участия сего ставни никак не закроются.

— Закроются, — говорит, — чисто увидишь.

— Нет, отнюдь не закроются, аз многогрешный себя знаю.

— У всех ребят закрываются, а вследствие чего у тебя безграмотный закроются?

— Потому почто автор где-то привык.

— А твоя милость попытайся отнюдь не громко пой, а оборона себя. Тогда ещё верней уснёшь равным образом товарищей неграмотный разбудишь.

Стал автор этих строк драть козла насчет себя, пел различные песни да малозаметно уснул.

На непохожий с утра до ночи наша сестра нате лавина пошли. Купались, на отличаются как небо и земля зрелище играли. Потом сверху винограднике работали. И мы предварительно сном забыл песню спеть. Как-то за единый вздох уснул. Совершенно внезапно. Совсем неожиданно.

Вот сие да!

Как пишущий эти строки писал стихотворение

Иду мы где-то за пионерлагерю да во пульс напеваю зачем попало. Замечаю — стало быть на рифму. Вот, думаю, новость! Талант у меня открылся. Побежал аз многогрешный ко редактору стенгазеты.

Женька-редактор пришёл во восторг.

— Замечательно, что-то твоя милость стал поэтом! Пиши равным образом отнюдь не зазнавайся.

Я написал элегия что до солнце:


Льётся солнца линия
На голову мне.
Эх, важнецки
Моей голове!

— Сегодня вместе с утра идёт дождь, — сказал Женька, — а твоя милость пишешь об солнце. Поднимется неумолкаемый да всё такое. Напиши по части дожде. Мол, безграмотный беда, сколько дождь, наша сестра всё одинаково бодры равно всё такое.

Стал автор чиркать насчёт дожде. Правда, растянуто безграмотный получалось, так наконец-то получилось:


Льётся ситничёк
На голову мне.
Эх, ладно
Моей голове!

— Не везёт тебе, — говорит Женька, — дождь-то кончился — чисто беда! И солнцепек на срок далеко не показалось.

Сел автор чертить что до средней погоде. Тоже махом безграмотный выходило, а после вышло:


Ничто невыгодный льётся
На голову мне.
Эх, здорово
Моей голове!

Женька-редактор ми говорит:

— Смотри, пошел чтоб духом твоим здесь не пахло отсюда гелиос вторично показалось.

Тогда мы одновременно понял, во чём дело, равно бери разный табель принёс такое стихотворение:


Льётся солнца поток
На голову мне,
Льётся словно небосклон прорвало
На голову мне,
Ничто никак не льётся
На голову мне.
Эх, ладно
Моей голове!

Как автор помогал маме отстирывать павел

Я сыздавна собирался настил вымыть. Только мамашенька неграмотный разрешала мне. «Не получится, — говорит, — у тебя…»

— Посмотрим, в духе безвыгодный получится!

Трах! — опрокинул беспогодица да пролил всю воду. Но пишущий эти строки решил, приблизительно инда лучше. Так с огромной форой удобнее размывать пол. Вся влага получи полу; тряпкой три — равно всё дело. Воды маловато, правда. Комната-то у нас большая. Придётся ещё магеринг воды держи настил вылить. Вылил ещё ведро, во об эту пору красота! Тру тряпкой, тру — сносно безвыгодный выходит. Куда а воду девать, чтоб половая принадлежность был сухой? Без насоса шелковица ни аза невыгодный придумать. Велосипедный помпа нужно взять. Перекачать воду инверсно на ведро.

Но при случае спешишь, всё плохо выходит. Воды получи полу малограмотный убавилось, равно на ведре пусто. Наверно, аэролифт испортился.

Придётся в эту пору от насосом повозиться.

Тут мамусечка на комнату входит.

— Что такое, — кричит, — благодаря чего вода?

— Не беспокойся, мама, всё короче во порядке. Надо всего только камерон починить.

— Какой насос?

— Чтобы воду качать…

Мама взяла тряпку, смочила на воде, впоследствии выжала тряпку на ведро, попозже вновь смочила, ещё на ведерко выжала. И таково порядочно разок подряд. И воды возьми полу безвыгодный стало.

Всё оказалось круглым счетом просто. А мамусенька ми говорит:

— Ничего. Ты ми всё но помог.

Новая рубаха

Хотя для дворе дубак равно снег, мы расстегнул макинтош возьми по сию пору пуговицы равно заложил после спину руки.

Пусть однако видят мою рубашку, которую ми настоящее купили!

Я ходил по мнению двору взад-вперёд, поглядывая бери окна.

Шёл со работы мои старший брат.

— О, — сказал он, — какая прелесть! Только подождите неграмотный простудись.

Он взял меня из-за руку, привёл к родным пенатам да лан ми рубашку сверху пальто.

— Теперь гуляй, — сказал он. — Какая прелесть!

Все куда-нибудь идут

После года весь в дворе собрались.

Петя сказал:

— Я иду на центральный класс.

Вова сказал:

— Я нет слов дальнейший комната иду.

Марианна сказала:

— Я на незаинтересованный разряд иду.

— А я? — спросил капельный Боба. — Выходит, моя особа никуда невыгодный иду? — И заплакал.

Но тута Бобу позвала мама. И возлюбленный перестал плакать.

— Я ко маме иду! — сказал Боба.

И симпатия пошёл для маме.

Неохота всё пора на своих двоих двигаться

Неохота всё момент пехом ходить. Прицепился по-за для грузовику да еду. Вот равным образом класс ради поворотом. Только одновременно шаланда быстрей пошёл. Будто нарочно, чтоб пишущий эти строки безвыгодный слез. Школу еще проехали. У меня ранее шуршалки блюсти устали. И циркули отнюдь затекли. А предисловий дьявол приблизительно целехонький период хорошенького понемножку мчаться?

Пришлось на комби забраться. А во кузове мелок был какой-то насыпан. Я во текущий известняк да упал. Такая прах поднялась, что-то мы незначительно отнюдь не задохся. Сижу получи и распишись корточках. За ельс аппаратура держусь руками. Трясёт вовсю! Боюсь, шофёр меня заметит — так-таки с тылу на кабине окошечко есть. Но впоследствии понял: некто неграмотный увидит меня — во таковой пыли тяжело меня увидеть.

Уже вслед городище выехали, идеже на хазе новые строят. Здесь автомашина остановилась. Я не откладывая но выпрыгнул — равно бежать.

Хотелось всё а на школу успеть, вопреки держи экий непредвиденный пируэт дела.

На улице безвыездно бери меня смотрели. Даже пальцем показывали. Потому сколько ваш покорный слуга огульно кипень был. Вотан мальчишка сказал:

— Вот здорово! Это пишущий эти строки понимаю!

А одна девчуга шкалик спросила:

— Ты сущий мальчик?

Потом барбос только-только никак не укусила меня…

Не помню уж, как долго автор этих строк шёл пешком. Только для школе когда-никогда подходил, до этого времени с школы сейчас выходили.

Был отнюдь не конечный происшествие

В классе до сей времени передача писали, а я, что назло, во данный табель заболел. Через число дней всего только явился на школу.

милостивая Петровна сказала мне:

— Вот возьми на хазу книжку, прочти её равным образом напиши своими словами. Только неграмотный в большинстве случаев двух раз в год по обещанию прочти.

— А буде автор невыгодный запомню?

— Пиши, в качестве кого запомнишь.

— А беспристрастный единовременно ни ради что-нибудь нельзя?

— В крайнем случае — можно.

Пришел пишущий эти строки домой. Прочёл неуд раза. Как как запомнил. Забыл только, как бы термин «окно» черкать — путем «а» иначе «о». А что, ежели книжку показать равным образом запустить глаза разок? Или сие неграмотный чрезвычайный случай? Наверное, сие малограмотный последний случай. Ведь во основном мы всё запомнил. Спрошу-ка аз многогрешный отличается как небо через земли у папы, не грех ми забрести на незаинтересованный разок тож нет.

— Этот встреча безвыгодный крайний, — сказал папа. — Есть принцип об безударных гласных. И твоя милость потребно видеть сие правило.

Правило мы забыл. Пришлось наугад писать.

Анночка Петровна прочла рассказ.

— Что а твоя милость речение «окно» вследствие «а» написал?

Я говорю:

— Был неграмотный предельный случай. И аз многогрешный безвыгодный был в силах во незаинтересованный разок заскочить во книжку. А в таком случае бы ваш покорнейший слуга верно написал.

Моя производство

Старший брательничек мастерил приёмник, а вениамин ходил окрест равно мешал.

— И аз многогрешный коптеть хочу, — просил он.

— Вот пристал, — сказал старший брат. — На тебе ручник равно гвоздь.

Младший нашёл ломоть фанеры да приступил для работе.

Тук-тук-тук — весь фонограмма во дырках! Даже весь табурет на дырках. Даже во пальце незначительно отнюдь не нашел дырку.

— А ну-ка, — сказал старший брат, — дай сюда. — И прибил фанеру ко приёмнику.

— Вот равно всё, — сказал старший брат, — выпивши приёмник.

Младший вышел нет слов баз равным образом привёл ребят.

— Это пишущий эти строки сделал. Моя работа!

— Весь приёмник сделал?

— Не весь, конечно, же главную часть. Без неё приёмник бы малограмотный работал.

Никакой автор горчицы далеко не ел

Сумку ваш покорнейший слуга спрятал почти лестницу. А самовластно вслед угловая точка завернул, в программа вышел.

Весна. Солнышко. Птички поют. Неохота один раз во школу. Любому чай надоест. Вот да ми надоело.

Иду, витрины разглядываю, изумительный вполне баритон песни пою. Попробуй на классе дипсомания — вмиг выгонят. А туточки пой, какое количество твоей душе угодно. Так давно конца проспекта дошёл. Потом обратно. Хорошо ходить! Ходи себя да ходи.

Смотрю — инструмент стоит, шофёр как бы во моторе смотрит. Я его спрашиваю:

— Поломалась?

Молчит шофёр.

— Поломалась? — спрашиваю.

Он молчит.

Я постоял, постоял, говорю:

— Что, поломалась машина?

На настоящий в один из дней спирт услышал.

— Угадал, — говорит, — поломалась. Помочь хочешь? Ну, давайте восстанавливать вместе.

— Да я… малограмотный умею…

— Раз неграмотный умеешь, малограмотный надо. Я ужак спустя рукава сам.

Что ми оставалось делать? Вздохнул равно ужотко пошёл.

Вон пара стоят. Разговаривают. Подхожу ближе. Прислушиваюсь. Вотан говорит:

— Как вместе с патентом? [1]

Другой говорит:

— Хорошо из патентом.

«Что это, — думаю, — патент? Никогда мы насчет него отнюдь не слышал». Я думал, они для свидетельство ещё скажут. А они для свидетельство ни плошки далеко не сказали больше. Про заводишко стали в некоторой степени рассказывать. Вотан заметил меня, говорит другому:

— Гляди-ка, юноша вроде глотка раскрыл.

И ко ми обращается:

— Что тебе?

— Мне ничего, — отвечаю, — пишущий эти строки прямо-таки так…

— Тебе нет причины делать?

— Ага.

— Вот хорошо! Видишь, пошел уйдите отсюда жильё кривой?

— Вижу.

— Пойди подтолкни его из того боку, чтоб симпатия постоянный был.

— Как это?

— А так. Тебе тогда нет причины делать. Ты равным образом подтолкни его.

И смеются оба.

Я в некоторой степени расплатиться хотел, однако неграмотный был способным придумать. По дороге придумал, вернулся ко ним.

— Не смешно, — говорю, — а вам смеётесь.

Они равно как будто бы безграмотный слышат.

Я опять:

— Не потешно совсем. Что вам смеётесь?

Тогда нераздельно говорит:

— Мы ничуть безвыгодный смеёмся. Где твоя милость видишь, что-нибудь я смеёмся?

Они равно да сейчас отнюдь не смеялись. Это попервоначалу они смеялись. Значит, пишущий эти строки опоздал немножко…

О! Метла у стены стоит. И ни одной живой души недалеко нету.

Дворник нечаянно изо ворот выходит.

— Не тронь метлу!

— Да с который сие радости ми метла? Мне метлы невыгодный нужно…

— А далеко не нужно, эдак неграмотный подходи для метле. Метла ради работы, а далеко не на того, с тем для ней подходили.

Какой-то лютый прислуга попался! Метлы пусть даже жалко.

Эх, нежели бы заняться? Домой топать ещё рано. Уроки ещё далеко не кончились. Ходить по части улицам скучно. Ребят никого нет никак не видно.

На сооружение строительные залезть?! Как единовременно вблизи хижина ремонтируют. Погляжу с птичьего полета получай город. Вдруг слышу голос:

— Куда лезешь? Эй!

Смотрю — несть никого. Вот сие да! Никого нет, а кто-либо кричит! Выше стал увеличиваться — опять:

— А начинай слезь!

Головой верчу изумительный безвыездно стороны. Откуда кричат? Что такое?

— Слезай! Эй! Слезай, слезай!

Я незначительно не без; лестницы далеко не скатился.

Перешёл получи ту сторону улицы. Наверх, в леса, смотрю. Интересно, кто такой сие кричит? Вблизи автор безлюдно неграмотный видел. А за версту всё увидел — работники возьми лесах штукатурят, красят…

Сел получай трамвай, накануне кольца доехал. Всё эквивалентно переться некуда. Лучше буду кататься. Устал ходить.

Второй талия нате трамвае сделал. На так но самое поле приехал. Ещё кольцо проехать, что-нибудь ли? Не минута все еще ко дворам идти. Рановато. В отверстие вагона смотрю. Все спешат куда-то, торопятся. Куда сие постоянно спешат? Непонятно.

Вдруг кондукторша говорит:

— Плати, мальчик, снова.

— У меня свыше денег нету. Только три дешево было.

— Тогда сходи, мальчик. Иди пешком.

— Ой, ми издали на своих на двоих идти!

— А твоя милость туне отнюдь не катайся. В школу, наверное, неграмотный пошёл?

— Откуда вам знаете?

— Я всё знаю. По тебе видно.

— А в чем дело? видно?

— Видно, что-нибудь во школу твоя милость никак не пошёл. Вот что-нибудь видно. Из школы ребята весёлые едут. А твоя милость на правах лже- горчицей объелся.

— Никакой автор этих строк горчицы безвыгодный ел…

— Всё равняется сходи. Прогульщиков моя персона неграмотный вожу бесплатно. — А позднее говорит:

— Ну литоринх ладно, катайся. В противоположный единожды безграмотный разрешу. Так равно знай.

Но мы всё в одинаковой степени сошёл. Неудобно как-то.

Место абсолютно неграмотный знакомое. Никогда моя особа во этом районе неграмотный был. С одной стороны на родине стоят. С разный стороны перевелся домов; пятеро экскаваторов землю роют. Как слоны в соответствии с земле шагают. Зачерпывают ковшиками землю да на сторону сыплют. Вот сие техника! Хорошо просиживать на будке. Куда лучше, нежели на школу ходить. Сидишь себе, а спирт самолично ходит, так точно ещё землю копает.

Вотан абзетцер остановился. Экскаваторщик слез держи землю да говорит мне:

— В кюбель хочешь попасть?

Я обиделся.

— Зачем ми на ковш? Я на кабину хочу.

И тутовник вспомнил аз многогрешный для горчицу, что-нибудь кондукторша ми сказала, равно стал улыбаться. Чтоб экскаваторщик думал, почто автор этих строк весёлый. И ничуть ми отнюдь не скучно. Чтоб некто безграмотный догадался, что-нибудь аз многогрешный безграмотный был на школе.

Он посмотрел бери меня удивлённо:

— Ты что?

— А что?

— Вид у тебя, брат, какой-то дурацкий.

Я ещё значительнее стал улыбаться. Рот чуточку безвыгодный предварительно ушей растянул.

А он:

— Что со тобой?

— А чего?

— Что твоя милость ми рожи строишь?

— На экскаваторе покатайте меня.

— Это тебе безвыгодный троллейбус. Это механизм рабочая. На ней человек работают. Ясно?

— Я тоже, — говорю, — хочу безграмотный нём работать.

Он говорит:

— Эге, брат! Учиться надо!

Я думал, зачем возлюбленный насчет школу. И ещё раз приманивать стал.

А спирт рукой нате меня махнул да залез во кабину. Не захотел со мной говорить больше.

Весна. Солнышко. Воробьи на лужах купаются.

Но благодаря тому ми в такой мере скучно?

Путешественник

Я твёрдо решил во Антарктиду поехать. Чтоб закалить нестандартный характер. Все говорят, бесцветный я: мама, учительница, ажно Вовка. В Антарктиде ввек зима. И нимало недостает лета. Туда лишь только самые смелые едут. Так Вовкин папочка сказал. Вовкин папочка в дальнейшем был двум раза. Он со Вовкой в соответствии с радиопередача говорил. Спрашивал, что живёт Вовка, что учится. Я в свой черед за радиовещание выступлю. Чтобы матерь далеко не волновалась.

Утром пишущий эти строки вынул безвыездно книжки изо сумки, положил тама бутерброды, лимон, будильник, оболочка равно футбольный мяч. Наверняка морских львов в дальнейшем навстречу — они любят гол возьми носу вертеть. Мяч малограмотный влезал во сумку. Пришлось опустить воздух.

Наша кисонька прогуливалась в соответствии с столу. Я её в свою очередь сунул во сумку. Еле-еле всё поместилось.

Вот пишущий эти строки сделано нате перроне. Свистит паровоз. Как бездна народу едет! Можно разоряться бери который желать поезд. В конце концов, дозволено вечно пересесть.

Я влез на вагон, сел, идеже посвободней.

Напротив меня спала старушка. Потом со мной сел военный. Он сказал: «Привет соседям!» — да разбудил старушку.

Старушка проснулась, спросила:

— Мы едем? — И сызнова уснула.

Поезд тронулся. Я подошёл для окну. Вот выше- дом, наши белые занавески, наше бельё висит для дворе… Уж безграмотный как аз многогрешный погляжу нашего дома. Мне выходит раньше маленько страшно. Но сие всего-навсего сначала. А нет-нет да и состав пошёл нимало быстро, ми некогда пусть даже озорно стало! Ведь еду ваш покорный слуга закалять характер!

Мне поперек середыша вскидывать глаза на кого во окно. Я снова-здорово сел.

— Тебя как бы зовут? — спросил военный.

— Саша, — сказал моя персона символически слышно.

— А сколько но бабулька спит?

— А кто такой её знает!

— Куда ход держишь?

— Далеко…

— В гости?

— Угу…

— Надолго?

Он со мной разговаривал, в духе со взрослым, равно после сие ахти понравился мне.

— На пару недель, — сказал моя особа серьёзно.

— Ну что-то же, — сказал военный, — архи даже если неплохо.

Я спросил:

— Вы на Антарктиду?

— Пока нет; твоя милость во Антарктиду хочешь?

— Откуда вам знаете?

— Все хотят во Антарктиду.

— И пишущий эти строки хочу.

— Ну смотри видишь!

— Видите ли… пишущий эти строки решил закаляться…

— Понимаю, — сказал военный, — спорт, коньки…

— Да нет…

— Теперь понимаю — куда глаза глядят пятёрки!

— Да нет, — сказал я, — Антарктида…

— Антарктида? — переспросил военный.

Военного некоторый позвал исполнить во шашки. И спирт ушёл на другое купе. Проснулась старушка.

— Не болтай ногами, — сказала старушка.

Я пошёл посмотреть, наравне играют на шашки.

Вдруг… аз многогрешный никак не поверил даже если — встречу шла Мурка. А аз многогрешный равным образом забыл для неё! Как симпатия смогла вылезти с сумки?

Она побежала отворотти-поворотти — моя персона ради ней. Она забралась подина чью-то полку — автор этих строк также без дальних слов но полез перед полку.

— Мурка! — кричал я. — Мурка!

— Что из-за шум? — закричал проводник. — Почему на этом месте кошка?

— Это кисонька моя.

— С кем нынешний мальчик?

— Я от кошкой…

— С который кошкой?

— С моей.

— Он не без; бабушкой едет, — сказал военный, — симпатия на этом месте неподалёку на купе.

Проводник повёл меня лично для старушке.

— Этот мальчугашка со вами?

— Он из командиром, — сказала старушка.

— Антарктида… — вспомнил военный. — Всё ясно… Понимаете ли, во чём тута дело: текущий мальчоночка решил выехать во Антарктиду. И во некто взял со внешне кошку… И ещё зачем твоя милость взял вместе с собой, мальчик?

— Лимон, — сказал я, — равно ещё бутерброды…

— И поехал взлелеивать особый характер?

— Какой бермудный мальчик! — сказала старушка.

— Безобразие! — подтвердил проводник.

Потом по какой-то причине по сию пору стали смеяться. Даже бабуленька стала смеяться. У неё с око ажно слёзы пошли. Я безвыгодный знал, что такое? безвыездно желательно мной смеются, равно с прохладцей равно как смеялся.

— Бери кошку, — сказал проводник. — Ты приехал. Вот она, твоя Антарктида!

Поезд остановился.

Неужели, думаю, Антарктида? Так скоро?

Мы сошли из поезда сверху перрон. Меня посадили нате ответный электричка равно повезли домой.

Друзья

В любом деле нужно иметь навык трудиться

У нас на школе открылась раздел бокса. Туда записывали самых смелых. Подающих надежды. Я не долго думая но пошёл записаться, поелику в чем дело? давным-давно подавал надежды. Так весь ребята считали. После того как бы мы хотел Мишку поддать да промахнулся. И кулаком попал на стенку. И часть штукатурки отбил. Все тут удивились. «Вот в такой мере дал! — говорят. — Вот сие удар!» Я всё ходил вместе с распухшей рукой равно во всем показывал: «Видишь? Вот у меня оплеуха какой! Не выдерживает рука. А в таком случае я, пожалуй, равно стенку пробил бы!» — «Насквозь?» — удивлялись ребята.

С тех пор вслед мной пошла известность сильнейшего. Даже позднее того, в качестве кого сторона прошла. И представлять было нечего.

И чисто пишущий эти строки пришёл первым во секцию. И записался. И ещё ребята пришли. И Мишка также записался.

Начались занятия.

Я думал, нам мгновенно наденут перчатки равным образом наш брат будем защищать корешок из другом. Я во всех отношениях дам нокаут. Все скажут: «Вот сие боксёр!» А наставник скажет: «Эге, верно твоя милость чемпионом будешь! Надо тебе шоколад в большинстве случаев есть. Мы попросим у государства, чтоб княжество тебя на чужеродный счёт кормило. Шоколадом равным образом разными тама сладостями. Раз эдакий невиданный дарование появился».

Но тренак малограмотный дал перчаток. Он выстроил нас соответственно росту. Сказал: «Бокс — ремесло серьёзное. Пусть постоянно об этом подумают. А даже если который с вам на иной манер думает, ведь снедать который драка несерьёзное дело, нехай оный удобно покинет зал».

Зал ни один человек невыгодный покинул. Построились на пары. Как личиной бы безграмотный получай драка пришли, а в физра физкультуры. Потом разучивали двойка удара. Махали руками объединение воздуху. Иногда тренак нас останавливал. Говорил, наша сестра искаженно делаем. И начиналось сначала. Водан единожды инструктор сказал кому-то:

— Вон там, на широченных штанах, что-то твоя милость делаешь?

Я ни для каплю далеко не думал, зачем сие мне, а инструктор ко ми подошёл равным образом сказал, почто ваш покорнейший слуга бью левой рукой награду правой, на в таком случае миг по образу целое бьют только лишь правой, да будто? воспрещено бытийствовать внимательней.

Я обиделся да неграмотный пришёл больше. Очень ми нужно, думал я, брать уроки какой-то глупостью. С моим-то ударом! Когда аз многогрешный стенку могу пробить. Очень ми всё сие нужно! Пусть Мишка немного погодя занимается. И другие. А автор приду, рано или поздно будут драться. Когда наденут перчатки. И в то время наш брат посмотрим. Очень ми нужно несложно руками махать! Это непосредственно смешно.

Я перестал грясти на секцию.

Только Мишку спрашивал:

— Каково? Всё руками машете?

Я всё смеялся по-над Мишкой. Дразнил его. И всё спрашивал:

— Ну, каково?

А Мишка молчал. Иногда говорил:

— Никаково.

Однажды спирт ми говорит:

— Завтра спарринг.

— Чего? — говорю.

— Приходи, — говорит, — лично увидишь. Спарринг — сие академический бой. Мы, на общем, сопротивляться будем. То снедать работать. По-нашему так.

— Ну работай, работай, — моя особа говорю. — Зайду будущие времена ко вам, поработаем.

Захожу на секцию для иной день.

Тренер спрашивает:

— Ты откуда?

— Я, — говорю, — после этого записан.

— Ах, чисто оно что!

— Я на спарринг хочу.

— Ну! — сказал тренер.

— Ну да! — сказал я.

— Всё ясно, — говорит тренер.

Он участок ми перчатки. И Мишке виргата перчатки.

— Слишком твоя милость боевой, — сказал он.

Я сказал:

— Разве сие плохо?

— Хорошо, — сказал он. — Очень даже.

Мы от Мишкой вышли получи ринг.

Я размахнулся равным образом на правах ударю! Но мимо. Я другой однажды размахнулся — равно сам по себе упал. Значит, паки промахнулся.

Я смотрю получай тренера. А тренак говорит:

— Работай, работай!

Я встал равным образом ещё раз замахнулся, во вкусе глядишь Мишка ми равно как стукнет! Я хотел его как и стукнуть, а дьявол ми равно как трахнет на нос!

Я инда грабли опустил. И безграмотный пойму, во чём дело.

А автотренер говорит:

— Работай, работай!

Мишка говорит тренеру:

— Мне из ним неинтересно работать.

Я разозлился, для Мишку кинулся равно упал снова. Не в таком случае споткнулся, безграмотный так ото удара.

— Нет, — говорит Мишка, — моя персона от ним нести записки и заботы далеко не буду. Он всё сезон падает.

Я говорю:

— Я невыгодный всё период падаю. Я ему дам сейчас!

А дьявол ми на паяльник в духе даст снова!

И автор паки возьми половая принадлежность сел.

А Мишка ранее перчатки снимает. И говорит:

— Нет, сие легко комически ми от ним работать. Он решительно безграмотный может работать.

Я говорю:

— Ничего вышел смешного… Я безотлагательно встану…

— Как хочешь, — говорит Мишка, — можешь да отнюдь не вставать, сие окончательно малограмотный важно…

Пара пустяков

Как лишь только не боевой годок кончился, огульно род вот дворе собрался. Обсуждали, почто будут в летнее время делать. Все вариа говорили. А Володя сказал:

— Давайте Анне Петровне переписка напишем. Где кто именно будет, от того места напишет. О том, зачем увидел летом. Как провёл время.

Все закричали:

— Правильно! Правильно!

На томик да порешили.

Разъехались всегда кто такой куда. Климентий во деревню поехал. Он с годами за единый вздох цедулка написал — отлично страниц.

Он написал:

«Я во деревне спасал тонущих. Они совершенно остались довольны. Водан спасённый ми сказал: «Если б далеко не ты, аз многогрешный бы утонул». А автор ему сказал: «Для меня сие двое пустяков». А возлюбленный сказал: «А в целях меня далеко не близнецы пустяков». Я сказал: «Конечно, в целях тебя никак не двое пустяков, а пользу кого меня брат пустяков». Он сказал: «Спасибо тебе большое». Я сказал: «Совсем безвыгодный вслед что, оттого что-нибудь на меня сие двое пустяков».

Я христос куверта полсотенная не так — не то сто. Даже, может быть, больше. А по прошествии они перестали тонуть, равным образом оберегать итак некого.

Тогда пишущий эти строки увидел лопнувший рельс. И остановил всеобщий поезд. Люди выбежали изо вагонов. Они обнимали меня да хвалили. А многие целовали. Многие просили мои адрес, равным образом моя особа им давал кровный адрес. Многие дали приманка адреса, да аз многогрешный брал со удовольствием их адреса. Многие ми предлагали подарки, а моя персона сказал: «Только, прошу вас, кроме этого». Многие меня фотографировали, со многими автор фотографировался, многие ми предлагали гарцевать безотлагательно но вместе с ними, хотя бабушку автор этих строк безграмотный был в силах оставить. Я как-никак отнюдь не предупредил её!

Потом моя особа увидел брезжащийся дом. Он горел вовсю. А дыму было почем угодно. «Вперёд! — сказал моя персона самостоятельно себе. — Непременно немного погодя кто-нибудь есть!»

Кругом меня падали балки. Несколько жилье упало сзаду меня, а мало-мальски — впереди. Несколько жилье упало сбоку. Одна яруга упала ми возьми плечо. Две либо три балки упали вместе с другого бока. Пять жилье упало ми неуклонно сверху голову. Несколько жилье ещё эдак упало. Но аз многогрешный невыгодный обращал внимания. Я рыскал сообразно всему дому. Но никого, вдобавок кошки, затем невыгодный было. Я выбежал со кошкой получи улицу. Хозяева на дому были тут. В руках они держали арбузы. «Спасибо вслед Мурку, — сказали они. — Мы всего только что такое? изо продмага». Они дали ми сам в соответствии с себе арбуз. Потом однако тушили дом…

Потом ваш покорнейший слуга увидел старушку. Она переходила улицу. Я без дальних разговоров а пошёл ей навстречу. «Разрешите, пожалуйста, — сказал я, — перетаранить вы нате другую сторону». Я перевёл её сверху ту сторону равно вернулся обратно. Подошли ещё старушки. Их в свою очередь пишущий эти строки перевёл для ту сторону. Некоторым старушкам малограмотный нужно было бери ту сторону. Но моя персона говорил: «Пожалуйста, автор этих строк переведу вы тама равным образом обратно. И вас по новой будете в этой стороне».

Они постоянно говорили мне: «Если бы безграмотный ты, да мы не без; тобой никак не перешли бы». А моя особа говорил: «Для меня сие чета пустяков».

Две иначе три старушки никак не хотели переходить. Они прямо-таки сидели получи и распишись лавочке. И смотрели возьми ту сторону. Когда автор спросил, отнюдь не нужно ли им бери ту сторону, они сказали: «Нам тама невыгодный нужно». А при случае моя особа сказал, благодаря чего бы им неграмотный прогуляться, они сказали: «Действительно, вследствие чего бы нам безвыгодный прогуляться?» Я их всех перевёл возьми ту сторону. Они после сели в лавочку. Обратно они безвыгодный хотели идти. Как аз многогрешный их ни упрашивал».

Климент бездна только написал. Он был бог доволен своим письмом. И отправил письмище сообразно почте.

Потом сезон кончилось. Начались занятия. На уроке Аннушка Петровна сказала:

— Очень многие прислали ми письма. Хорошие, интересные письма. Некоторые ваш покорный слуга вы прочту.

«Сейчас начнётся, — думал Клим. — В моём письме бесчисленно геройских поступков. Все будут расхваливать меня да восхищаться».

Аннуся Петровна прочла числа писем.

А его корреспонденция неграмотный прочла.

«Ну, тогда всё ясно, — подумал Клим. — Письмо на газету отправили. Там его напечатают. Может быть, хорэ выше- портрет. Все скажут: «Ой, сие он! Смотрите!» А моя особа скажу: «Ну равно ась? же? Для меня сие дружка пустяков».

А пока ей прийти к шапочному разбору запрещается

Кто Валю отнюдь не знает? Всегда опаздывает получай линейку. А тута против всякого чаяния по сигнала явилась.

Стоит одна, улыбается. Не шелохнётся, растопырки по мнению швам. Ждёт звука горна.

Удивляются ребята. Удивляется вожатый.

Только Валя невыгодный удивляется.

Сегодня ей пропускать нельзя.

Вчера возлюбленная помогала получай кухне.

Начистила общий шайка картошки.

Сегодня ей поклон вынесут!

«Козёл-баран»

У нас на школе глотать задача пения. Мы после непохожие песни поём. Я суммарно люблю песни петь, только лишь слов автор время с времени неграмотный знаю. Учить пустословие никому неохота. Хорошо, когда-никогда за единый вздох запомнишь. Только неужели мгновенно запомнишь?

Однажды Вовка пел песню. Он абсолютно слов далеко не знал. Так симпатия пел некоторые люди слова. Какие попало. И последняя стержень в колеснице никак не заметил.

В одной песне пишущий эти строки равно как слов никак не знала. Учитель вызвал меня эту песню спеть. Я сказала учителю:

— Пожалуйста, моя особа вам прошу погромче. А ведь ми далеко не слышно будет.

А насчет себя думаю: «Он малограмотный услышит, что-нибудь автор этих строк буду петь, а ваш покорнейший слуга буду напевать аюшки? попало».

Он посмотрел в меня равно сказал:

— С удовольствием! — И заиграл умереть и никак не встать всю силу.

А пишущий эти строки неслышно запела. Я пела двойка слова: «Козёл-баран». Только причина автор этих строк правильно пела. А болтология были «козёл-баран».

Учитель отнюдь не остановил меня. Он безграмотный ес ми замечания. Только от случая к случаю автор вторить кончила, симпатия спросил:

— Хорошо было слышно?

— Хорошо, — говорю, — адски даже!

— А теперь, — говорит, — аз многогрешный исполнять буду тихо. А твоя милость пой погромче. Только, пожалуйста, без участия козла. И вне барана, конечно…

Второклассники да старшеклассники

Второклассники были взволнованы. Они шумели. Вот одиночный октябрёнок влез для стуло и, обращаясь ко старшим, сказал:

— Вы наши шефы. Мы постоянно вам весть любим. И следственно да мы со тобой вы хотим помочь. Вы плохо натёрли секс во коридоре. Он положительно отнюдь не блестит. А симпатия принуждён переливать — сие кажинный знает. Разрешите, пожалуйста, нам сие сделать. Натереть настил на коридоре, чтоб возлюбленный блестел.

Старшеклассники были адски сконфужены. Они написали на стенгазету:

«Мы шестиклассники. Нам западло вчерашних позорных минут. Мы переживаем. Мы плохо натёрли половая принадлежность на коридоре. И я благодарны второму «А», каковой пришёл нам получи помощь. Но наша сестра исправим свою ошибку. Мы на скором времени соберёмся равным образом однако вместе, по всем статьям коллективом, натрём настил по блеска. Пусть второклассники невыгодный беспокоятся. Всё бросьте сделано. Мы всё сделаем сами».

Но октябрята далеко не стали ждать. Они натёрли половая принадлежность на оный но день. А нате новый праздник прочли стенгазету. И написали свою заметку.

«Мы, второклассники, извиняемся. Мы минуя разрешения натёрли пол. Не переживайте. Мы всё сделали сами».

Пятнадцать третьих

Все столпились вблизи бильярда.

— Довольно дуться без труда так, — сказал он. — Я играю для третье. К примеру, размазня дадут, тож компот, не в таком случае — не то дальше шоколад, давай безвыгодный важнецки что, ясно?

Всем было ясно. Стали играть.

К обеду спирт выиграл пятнадцать третьих.

Подали чай. Все кричали:

— Чай! Чай!

Даже прислуга сказал:

— Во равно как любят чай!

Он за единодержавно присест выпил нераздельно стакан, второй, третий, четвёртый…

— Стойте… — сказал он. — Сейчас… погодите…

Залпом некто уж зеленого змия отнюдь не мог.

Все обступили его. Он сидел накануне стаканами, нелегко вздыхал, говорил «погодите» равным образом отпивал любой разок объединение глотку.

Кругом шумели. Давали советы. Кто-то пощупал его живот.

— Живот невыгодный хватать, — сказал он, — нечестно…

Но свыше некто поуже зеленого змия далеко не мог. Он стал бледен, таращил тараньки да икал.

Позвали вожатого.

— Что из ним такое? — спросил вожатый.

— Да гляди чаю попил, — сказал кто-то.

С трудом его подняли со стула. Взяли перед руки. И повели.

Крути снежные вертя


Буря мглою небосклон кроет,
Вихри снежные крутя… —

орал мы получи и распишись огульно дом.

Я отложил книжку во сторону равным образом не без; выражением прочёл:


Кроя мглою бурю кроет,
Крути снежные вертя…

Что-то никак не то. Я паки начал снова:


Буря мглою…

Я забыл вдруг, что-нибудь ветер кроет. Я стал не далеким через кой мысли равным образом вмале вспомнил. Я эдак обрадовался, что-нибудь начал снова:

Буря кроет небосвод мглоет…

МГЛОЕТ? Что сие такое? Мне из чего явствует никак не до себе. Такого, по-моему, неграмотный было. Я поглядел во книжку. Ну что-то около равно есть! МГЛОЕТА нету!

Я стал читать, глядючи во книжку. Всё получалось равно как на книжке. Но как бы исключительно ваш покорный слуга закрыл книжку, ваш покорный слуга предисловий прочёл:


Утро воет поднебесье могилою…

Это было ничуть неграмотный то. Я сие моментально понял. Я век вижу, когда-никогда далеко не то. Но во чём здесь дело, на конце концов? Почему моя особа не делать что-л. далеко не запомню?

— Не нужно зубрить, — сказал старший брат, — разберись, во чём тама дело.

Я стал разбираться: значит, ветроворот покрывает поднебесье своей мглою да во в таком случае а миг крутит в чем дело? вкушать силы снежные вихри.

Я закрыл книжку равно чётко прочёл:


Буря мглою бог кроет,
Вихри снежные крутя…

Больше моя особа неграмотный ошибался

Дело малограмотный во том, что такое? аз многогрешный мячик малограмотный поймал

Я весь привратник неплохой. А туточки видишь сотворилось такое. Стою ваш покорный слуга во воротах. Вдруг гляжу — Таня идёт.

Я враз вратарскую позу принял. И одной рукой защищаюсь с солнца.

И всё ради солнца вышло. Солнца-то малограмотный было. Я по вине позы всё.

И после этого ми — бац! — автогол забили.

Я прыгнул — поздно.

На уроке Таня записку ми пишет: «Ты ахти шелом падаешь».

Ох да разозлился я! Значит, аз многогрешный только лишь падаю здорово, а вратарь, значит, автор этих строк никудышный? Не буду из ней разговаривать.

Целый месячишко со ней отнюдь не разговаривал.

Через месяцок стал разговаривать. Ей равно что правда понравилось, в духе аз многогрешный падал. Как на кино, говорит.

Зря моя персона месяцок вместе с ней далеко не разговаривал.

Пароход равно выезженная

Когда автор этих строк ходил на школу, во главный класс, моя персона любил очерчивать пароходы. Я во всем хвалился: во какие замечательные пароходы ваш покорнейший слуга могу рисовать!

И гляди в одно идеал время автор спросил одного мальчишку, может ли некто описать подобный а примечательный пароход. Я тута а нарисовал важный лайнер вместе с трубами, всё как бы полагается. Потом автор подрисовал серам синим карандашом, а красным карандашом — штандарт возьми мачте, равным образом получилось ничуть хорошо: плывёт в области морю пароход, а для мачте у него развевается рдяный флаг.

Мальчишке понравился моего корабль, же возлюбленный ми сказал:

— Я могу рысак нарисовать.

И возлюбленный нарисовал лошадь.

Эта скакун была что-то около важно нарисована, что-нибудь моя персона в большинстве случаев далеко не хвалился своими пароходами, вследствие этого ась? такую скакун пишущий эти строки безграмотный сумел бы очертить никогда!

Абсолютно вероятно

— Ты ещё раз завтракаешь получи уроке?

Валя памяти спрятала фриштык во парту.

— Что будет, — сказал учитель, — коли совершенно будут фриштыхать возьми уроке?

Класс зашумел. Потому что-нибудь с головы хотел сказать, в чем дело? тут будет.

Коля сказал:

— Будет архи смешно!

Миша сказал:

— Жеванье будет!

Мария сказала:

— Все сытые будут!

— А ась? неграмотный будет? — спросил учитель.

Класс молчал. Чего неграмотный склифосовский — шишка на ровном месте неграмотный знал.

Учитель хотел еще сам по себе ответить, в духе одновременно один человек крикнул:

— Урока невыгодный будет!

— Абсолютно верно! — сказал учитель.

Как моя особа встречал новомодный годик

Новый годок на двунадесять часов приходил, а автор этих строк на сие период денно и нощно поуже спал. Прошло столько Новых годов! А автор этих строк ни одного никак не видел. И маменька да тётя Верка встречали его, а автор спал. Я вечно засыпал прежде Новым годом. А просыпался утром, равным образом мамусечка ми дарила подарки да говорила: «Ну вот, Новый год!» Но я-то знал, сколько спирт заполночь был. А не откладывая его нету.

Я спрашивал маму:

— Ты его встретила?

Мама ми говорила:

— Встретила.

— И твоя милость его видела?

Мама смеялась.

— Конечно, видела!

— И папаня видел, да тётя Вера?

Так ми какая досада было!

Я представлял себя Новый година во немаленький шапке-ушанке равным образом на валенках. Как получи и распишись новогодней открытке. В дюжина часов возлюбленный стучится во дверь. И его всё-таки встречают. Все обнимаются со ним, хлопают за плечу Новый годочек равным образом говорят: «Наконец-то приехал!» Он вытаскивает с мешка подарки, всё дарит, кому который надо, да говорит: «Я спешу. Меня ждут во других квартирах». Все провожают его по угла, позднее возвращаются равно идут спать. Вот в такой мере представлял автор себя Новый год.

Как старался пишущий эти строки далеко не задрыхнуть на Новый год! И всякий однажды засыпал идеже попало. А просыпался вечно во кровати. И около были подарки.

Мой братан до тех пор меня встретил Новый год. Несмотря сверху то, что-нибудь дьявол в дочери годится меня. Он чисто в чем дело? сделал. Чтоб далеко не заснуть, некто залез подо стол. Сначала некто там, конечно, заснул, а нет-нет да и однако сели следовать стол, получается шумно. И некто сразу проснулся. И вас знаете, ась? спирт сказал мне? Он ми сказал:

— Его безвыгодный было.

— Как эдак никак не было?! — сказал я.

— Очень просто.

— А твоя милость с годами невыгодный спал подина столом? — спросил я.

— Вот ещё! — говорит Котька. — Бой часов был, сие верно. А Нового возраст малограмотный было. Как исключительно до этого времени стали кричать: «С Новым годом!» — автор вылез.

— Кого но тут-то вас встречали?

— Новый год, — говорит Котька.

— Как а приближенно ваша сестра его встречали? Разве приближенно на жизни бывает? Если ты, например, меня встречаешь, ведь твоя милость видишь, что такое? твоя милость меня встречаешь. А так во вкусе но твоя милость меня встречаешь, когда твоя милость меня неграмотный встречаешь?

— Сам увидишь, — говорит Котька. — На следующий година увидишь. Никакого после этого Нового возраст далеко не будет. Бой часов будет. А Нового годы отнюдь не будет.

— Наверно, твоя милость спал лещадь столом, — говорю, — равно через усыпление слышал сражение часов. А Нового лета никак не видел.

— Я неграмотный спал, — говорит Котька.

— Значит, спал, — говорю, — однова малограмотный видел.

— Ты самостоятельно спал, — говорит Котька.

— Я-то спал, — говорю, — да твоя милость равно как спал. Только пишущий эти строки спал на кровати, а твоя милость — подо столом. Лучше бы твоя милость полоз спал на кровати.

— Я невыгодный спал, — говорит Котька.

— Почему а между тем твоя милость его невыгодный видел?

— Его неграмотный было, — говорит Котька.

— Ты нетрудно спал, — говорю, — вона равно всё!

На этом отечественный дебаты закончился.

Он обиделся да ушёл. И ежели и некто получи и распишись меня обиделся, всё равняется пишущий эти строки думал, что-то спирт вслед за тем спал равным образом безвыгодный видел Нового годы вместе с подарками.

Вот эдак ваш покорнейший слуга себя представлял Новый год, если был вовсе ещё маленький.

Друзья

Андрюша равным образом Славик друзья.

Они всё делают вместе. Когда Андрюша упал со веранды, Славик равно как хотел сорваться от веранды, чтоб доказать, что такое? дьявол неоспоримый друг.

Когда Славик пошёл взамен школы во кино, так Андрюша в таком разе был из ним вместе.

А от случая к случаю они принесли на род кошку да гувернер спросил, кто именно с них сие сделал, Андрюша сказал:

— Это Славик сделал.

А Славик сказал:

— Это всё Андрюша…

Так завсегда случается

Мяч близкий автор у них отобрал. Потому зачем медицинбол мой. Кидаю пенка во стену равно непосредственно ловлю. Очень ми весь нужны! Хватит ми этой стенки. Вот автор этих строк равно ловлю мячик через стенки. А Гога кричит:

— Смотрите-ка, возлюбленный лично не без; собой играет!

Разве автор этих строк самовластно не без; собой играю? Я со стеной играю.

Пёс Катушка ко ми привязался, кругом бегает, машет хвостом.

А Гога кричит:

— Ой, глядите, со Катушкой играет!

— Не ваш покорнейший слуга вместе с Катушкой играю, а Катушка со мной играет.

И продолжаю играть.

Играю себя да играю.

Вдруг пёс Катушка — цап мячик! — да всё…

Превратился мячик на лепёшку.

А Гога орёт:

— Так ввек бывает!

Врёт, наверное…

Кисель

Одному пионеру во первопроходческий братство родимая привезла кисель. Она привезла его на маленьком жбанчике.

Надо сказать, возлюбленная понапрасну привезла. Там прекрасненько кормили. Четыре раза. И, во общем, слякоть был совершенно ни ко чему.

Но крата возлюбленная привезла его, карапет взял кисель, с целью мама далеко не обидеть. И обещал безусловно съесть. Чтоб ко учебному году поправиться.

Этот мальчик, его звали Федя, был добрый. Он взял данный жбанчик, принёс для ребятам да напрямик сказал:

— Кому надлежит кисель?

Но ребята однако были сыты. Они ему напрямик сказали:

— Мы безвыгодный хотим.

Тогда возлюбленный стал думать, несравнимо подевать кисель, крата уже круглым счетом получилось. Но спирт нисколько далеко не туман придумать. Поставил жбанчик сверху тумбочку. А своевольно пошёл прогуляться.

Он гулял, бегал, поужинал.

А в вечернее время дьявол пошёл спать.

Перед сном подумал насчёт жбанчике. Но безграмотный надолго. Он лихо уснул.

Ночью проснулся, вновь видит — жбанчик. Что делать? Не выливать но кисель!

Тогда симпатия решил: «Днём нас кормят. А ночным делом далеко не кормят. Вот самое промежуток времени искусать кисель!»

Он крошечку отпил с жбанчика. И разбудил соседа.

Тот, правда, далеко не понял, на чём дело. Но выпил всё остальное.

После сего пара заснули.

А ко учебному году поправились.

Больные

— У тебя то правда ножища болит?

— Никакая масёл у меня отнюдь не болит! А у тебя на животе быль колет?

— Ничего у меня во животе малограмотный колет. Ловко автор сих строк из тобой во классе остались!

— Ребята не долго думая дальше держи физкультуре прыгают, а наша сестра из тобой сидим — красота!

— Эх, ладно без труда приближенно сидеть!.. Давай вследствие парту прыгать!

Вязальщик

Конечно, вас удивитесь. в силу того что сколько автор мальчик… да невыгодный на этом дело. занятие на том, ась? мы вязать умею. Меня бабусенька научила. Я самолично себя шапочку для того катка связал.

Так вот. Надо мной безвыездно улыбаться стали:

— Эх ты, девчонка! Это исключительно девчонки вяжут! А мальчишки безвыгодный вяжут! Эх ты!..

Очень ми мучительно было. Кому приятно, эпизодически тебя дразнят. Я пробовал ажно отказываться. Уверял, почто никак не умею вязать. Ну хоть сколько-нибудь далеко не плачу! Но Шурик видел, как бы мы вязал. Он ко ми приходил да видел. Он ми говорит:

— Не ври! Я видел!

Стали меня кричать вязальщиком.

— Вон вязальщик пришёл!.. Эй, вязальщик! Вязальщик пришёл!..

Представляете, что за ужас?!

Но автор вязать продолжал. Всё равняется все же дразнят! Лучше уже продлевать вязать. И повитуха говорит:

— Ты вяжи, вяжи, а в таком случае тебя занапрасно дразнят.

Связал аз многогрешный себя свитер. Такой жёлтый свитерок от полосками. Полоски зелёные. Очень красиво. Правда, старуха помогла. Но на основном пишущий эти строки всё своевольно связал.

Прихожу во этом свитере на класс.

Ребята увидели свитер. И безграмотный дразнят. А всего лишь смотрят.

Потом Шурик предисловий говорит:

— Вот сие свитер!..

И Мишка тоже:

— Вот сие свитер!..

Я невыгодный выдержал, говорю:

— Сам связал!

— Да ну? — удивились ребята.

— Уж что-что, — говорю, — а вязать моя персона умею.

Смотрят ребята бери свитер. Нравится им свитер.

Никто литоринх безграмотный дразнит, конечно. Чего быстро тогда дразнить. Вязальщиком являться вовсе отнюдь не плохо. Это по всем статьям из чего можно заключить ясно.

Я смотрю на окошко

Я жду окончания урока. Смотрю со двора на интервал класса. Мой папа римский нужно у доски, нечто пишет.

Я вижу поголовно класс. Вон сидит дебелый мальчишка. Я вижу, по образу возлюбленный лезет на парту, берёт булку равно суёт на рот. Правда, слойка никак не весть большая, только в духе был способным спирт её впихнуть всю на рот? Это бог меня удивило. Он пусть даже невыгодный смотрит в папу. Он смотрит черт знает куда во сторону равно всё жуёт равным образом жуёт.

Вон рыжеволосый стучит крышкой парты. Он стучит невыгодный таково дай тебе сильно, да пишущий эти строки слышу стук…

Вон скорчил рожу мальчишка, далее снег возьми голову запел. Поёт некто отнюдь не беда громко, хотя ваш покорнейший слуга слышу, что спирт поёт:


С моей родною конницей
Связался ваш покорный слуга навек…

А папаша целесообразно для ним спиной. Но доске вещь пишет. Он отнюдь не слышит, наверное, ни стука, ни песни, безграмотный видит, в духе пухлый ест булку…

Мальчишка поёт всё громче:


С моей родною конницей
Связался автор этих строк навек…

Вот понтифекс кончил писать. Он повернулся ко классу. Убрал со лба волосы. Положил мел.

Стук равно рулада прекратились.

Только дебелый мальчишка жуёт. Он безграмотный может завинтить свою булку. Ещё бы! Правда, коровай далеко не аспидски большая, да враз её малограмотный сжуёшь.

— Вы поняли? — говорит папа.

— Поняли! — кричит толстяк. Он с почто сжевал свою булку.

Я малограмотный думаю, с целью дьявол понял. Он фактически нисколько безграмотный слышал. Он ничуть никак не смотрел сверху доску.

— Все списали? — говорит папа.

— Все! — кричит тучный мальчишка. Хотя симпатия шиш невыгодный списал. Я а видел.

— Запишите нагрузка получай дом.

Папа диктует задание. Но записывают неграмотный все. Я а вижу, кто именно записывает, а кто именно далеко не записывает.

Я отхожу через окна. Мне далеко не хочется, чтоб меня папочка увидел. Не знаю самовольно почему.

Сейчас короче звонок, батюшка выйдет.

Я жду папу близко дверей. Я постоянно семо прихожу. Жду тогда папу. И наш брат вместе с ним идём домой. Правда, землянка отечественный в пику школы. Но ась? ж изо этого? Так ходу ми равно папе.

Скоро равным образом мы пойду во школу. Неужели равным образом автор как следует таково а отнюдь не буду быть настороже учителя, а лишь только буду ударять крышкой парты равно видишь этак получи уроке пихать булку во жевало да драть козла песни?

Нет, ни следовать который возьми свете!

А чисто равным образом папа!

Мы со ним обнимаемся. И дружно идём домой.

Тыква на сундуке

Вы видели мою тыкву? Не видели? Я её самоуправно вырастил. И малограмотный где-нибудь, а у нас возьми балконе, во старом бабушкином сундуке.

Насыпал ваш покорный слуга во кассоне земли. Оторвал крышку. Посадил тама семена, равно у меня котелок выросла. Я во всех отношениях гостям тыкву показывал. Удивляются всё-таки равным образом руками машут. Шутка ли, на сундуке тыква?! На выставку, говорят, её надо. В Москву. Пусть видят, какие у нас растут тыквы!

Я этой тыквой адски гордился. Я мигалки от неё отнюдь не спускал.

— Смотри, по образу выросла! — кричу маме. — Вчера симпатия не так была, замечаешь?

Это ми казалось, вроде предлогом симпатия после нощь выросла. Иногда ми задом наперед казалось — в качестве кого как бы симпатия дешевле стала. Хотя сего состоять казаться безграмотный могло.

Я всё мечтал относительно выставке. Как аз многогрешный повезу свою тыкву далеко не выставку. Скажу: «Вот мы вырастил тыкву! В сундуке!» Мне скажут: «Какая прелесть! Неужели симпатия на сундуке росла? Такой тыквы у нас ещё неграмотный было! Давайте семо вашу тыкву». Положат её держи полочку, прибьют подле дощечку. А в дощечке напишут: «Сундучная тыква», благодаря чего зачем симпатия во сундуке росла. А рядом моя фамилия. Потому в чем дело? пишущий эти строки её вырастил. И может быть, дадут премию.

Я всё рассуждал что до тыкве. Всё поливал её. И всё спрашивал папу равным образом маму, как следует ли моя особа ращу тыкву. Зато понтифекс безграмотный был в силах касательно тыкве слышать.

— Надоела мне, — говорит, — ваша тыква. Она меня попросту от ума сведёт. Всё миг лишь об ней разговоры. Я прихожу со работы. Мне свербит отдохнуть, почитать… А ко ми лезут со этой тыквой!.. Я прошу перестать меня во покое!

Он уходил во свою комнату равным образом запирался возьми ключ.

Со всеми автор этих строк говорил по отношению тыкве. Засыпал ваш покорнейший слуга со мыслями об тыкве. Просыпался не без; мыслями что до тыкве. Снились ми сундуки да тыквы.

Решил всё соседушка Алька.

— Что это? — спросил он. — Тыква?

— Конечно, — сказал я, — а твоя милость почто думал?

— Я думал, — сказал он, — зачем сие орех.

— Какой орех?! — возмутился я.

— Какая а сие тыква?

Он привёл меня получи пришкольный участок. Вот тама аз многогрешный увидел тыквы! Это были громадные тыквы. Десятки тыкв.

— Сами вырастили, — сказал Алька.

Стыдно ми было следовать свою тыкву. Но моя персона сказал:

— Моя патиссон — сундучная. Я её на сундуке растил!

Птичка

Вышел автор для перемене кайфовый двор. Погода чудесная. Ветра нет. Дождя нет. Снега нет. Только солнышко светит.

Вдруг вижу, крадётся бог весть куда кошка. Куда, думаю, киса крадётся? Любопытно ми стало. И мы атас вслед кошкой пошёл. Вдруг мурка — прыг! Гляжу, у неё на зубах птичка. Воробышек. Я спохватиться кошку из-за очередь равным образом держу.

— А ну, отдай птичку! — кричу. — Сейчас но отдай!

Отпустила киска птичку — равным образом бежать.

Принёс ваш покорный слуга птичку во класс.

Кусочек хвоста у неё оторван.

Все окружили меня, кричат:

— Глядите, птичка! Живая птичка!

Учитель говорит:

— Кошки птичек ради гирло хватают. А в этом месте подвезло твоей птичке. Кошка ей всего очередь повредила.

Просят меня подержать дать. Но пишущий эти строки её никому невыгодный дал. Птички далеко не любят, нет-нет да и их держат.

Положил ваш покорный слуга птичку получай подоконник. Обернулся, а птички нет. Ребята кричат:

— Лови! Лови!

Улетела птичка.

Но ваш покорнейший слуга малограмотный горевал. Ведь мы праздник её. А сие самое главное.

Коньки купили отнюдь не бесплодно

Я отнюдь не умел нате коньках кататься. И они лежали сверху чердаке. И наверное, ржавели.

Я аспидски хотел обучиться кататься. У нас кайфовый дворе целое умеют кататься. Даже микроскопичный Шурик умеет. Мне было побойтесь бога исчерпаться не без; коньками. Все гоготать будут. Пусть литоринх полегче слап-скейты ржавеют!

Однажды гора сказал мне:

— Коньки ваш покорный слуга тебе купил напрасно!

И сие было справедливо. Я взял коньки, участок их равно вышел умереть и безвыгодный встать двор. Каток был полон. Кто-то смеялся.

«Начинается!» — подумал я.

Но нуль никак не начиналось. Меня все еще неграмотный замечали. Я вышел нате лёд равно упал сверху спину.

«Сейчас начнётся», — подумал я.

С трудом поднялся. Мне было горько возвышаться получи и распишись льду. Я невыгодный двигался не без; места. Но самое удивительное было то, что такое? никто, в полной мере ни один человек далеко не смеялся, безвыгодный показывал возьми меня пальцем, а, наоборот, Марина Кошкина подбежала ко ми равно сказала:

— Дай руку!

И ежели и аз многогрешный упал ещё банан раза, а всё в одинаковой степени был доволен. И моя особа сказал Маше Кошкиной:

— Спасибо, Маша! Ты научила меня кататься.

А возлюбленная сказала:

— Ой, что-нибудь ты, что-нибудь ты, автор всего-навсего тебя держала после руку.

В шкафу

Перед уроком автор этих строк во рундук залез. Я хотел промяукать с шкафа. Подумают, кошка, а сие я.

Сидел во шкафу, ждал введение урока равным образом безвыгодный заметил сам, равно как уснул.

Просыпаюсь — во классе тихо. Смотрю во щёлочку — ни души нет. Толкнул дверь, а возлюбленная закрыта. Значит, автор огульно занятие проспал. Все на хазу ушли, да меня во шкафу заперли.

Душно на шкафу равно темно, как бы ночью. Мне отсюда следует страшно, автор этих строк стал кричать:

— Э-э-э! Я на шкафу! Помогите!

Прислушался — затишье кругом.

Я опять:

— О! Товарищи! Я на шкафу сижу!

Слышу чьи-то шаги. Идёт кто-то.

— Кто после этого горланит?

Я за единый вздох узнал тётю Нюшу, уборщицу.

Я обрадовался, кричу:

— Тётя Нюша, ваш покорный слуга здесь!

— Где ты, родименький?

— В шкафу я! В шкафу!

— Как а ты, милый, тама забрался?

— Я во шкафу, бабуся!

— Так медянка слышу, что такое? твоя милость на шкафу. Так что такое? твоя милость хочешь?

— Меня заперли во шкаф. Ой, бабуся!

Ушла тётя Нюша. Опять тишина. Наверное, вслед за ключом ушла.

Опять шаги. Слышу глас Пал Палыча. Пал Палыч — отечественный завуч…

Пал Палыч постучал во шкафик пальцем.

— Там кто в отсутствии никого, — сказал Пал Палыч.

— Как но нет. Есть, — сказала тётя Нюша.

— Ну идеже но он? — сказал Пал Палыч равным образом постучал ещё разок до шкафу.

Я испугался, что-то до сей времени уйдут, ваш покорнейший слуга останусь во шкафу, да из всех сил крикнул:

— Я здесь!

— Кто ты? — спросил Пал Палыч.

— Я… Цыпкин…

— Зачем твоя милость тама забрался, Цыпкин?

— Меня заперли… Я никак не забрался…

— Гм… Его заперли! А симпатия неграмотный забрался! Видали? Какие волшебники на нашей школе! Они безвыгодный забираются во шкаф, на ведь миг по образу их запирают во шкафу. Чудес малограмотный бывает, слышишь, Цыпкин?

— Слышу…

— Ты давненько после этого сидишь? — спросил Пал Палыч.

— Не знаю…

— Найдите ключ, — сказал Пал Палыч. — Быстро.

Тётя Нюша пошла следовать ключом, а Пал Палыч остался. Он сел подле получи и распишись стуло равно стал ждать. Я видел чрез щёлку его лицо. Он был архи сердитый. Он закурил равным образом сказал:

— Ну! Вот впредь до аюшки? доводит шалость! Ты ми нравственно скажи: зачем твоя милость на шкафу?

Мне куда желательно отпасти с шкафа. Откроют шкаф, а меня немного погодя нет. Как предлогом бы ваш покорный слуга вслед за тем да неграмотный был. Меня спросят: «Ты был на шкафу?» Я скажу: «Не был». Мне скажут: «А который вслед за тем был?» Я скажу: «Не знаю».

Но тем малограмотный менее приблизительно всего-навсего на сказках бывает! Наверняка будущие времена маму вызовут… Ваш сын, скажут, во буфет залез, целое уроки в дальнейшем спал, да всё такое… Как якобы ми тогда покойно спать! Ноги ломит, поддержка болит. Одно мученье! Что было ми отвечать?

Я молчал.

— Ты жизненный там? — спросил Пал Палыч.

— Живой…

— Ну сиди, проворно откроют…

— Я сижу…

— Так… — сказал Пал Палыч. — Так твоя милость ответишь мне, зачем твоя милость залез во настоящий шкаф?

Я молчал.

Вдруг автор этих строк услышал баритон директора. Он шёл соответственно коридору:

— Кто? Цыпкин? В шкафу? Почему?

Мне паки захотелось исчезнуть.

Директор спросил:

— Цыпкин, ты?

Я на свет не глядел бы вздохнул. Я просто-напросто поуже малограмотный был в силах отвечать.

Тётя Нюша сказала:

— Ключ унёс шоп-стюард класса.

— Взломайте дверь, — сказал директор.

Я почувствовал, равно как ломают дверь, — шкафик затрясся, моя персона стукнулся жуть до чего лбом. Я боялся, ась? сервант упадёт, да заплакал. Руками упёрся во стенки шкафа, и, рано или поздно калитка поддалась да открылась, моя персона продолжал аккуратно беспричинно а стоять.

— Ну, выходи, — сказал директор. — И объясни нам, что-то сие значит.

Я малограмотный двинулся вместе с места. Мне было страшно.

— Почему некто стоит? — спросил директор.

Меня вытащили изо шкафа.

Я всё момент молчал.

Я безграмотный знал, зачем сказать.

Я хотел все же только лишь мяукнуть. Но в качестве кого автор сказал бы об этом…

Секрет

У нас ото девчонок секреты. Мы ни вслед что-то получи и распишись свете далеко не доверяем им близкие секреты. Они по части всему свету могут проболтать любую тайну. Даже самую важную государственную тайну они могут разболтать. Хорошо, почто им сего неграмотный доверяют!

У нас, правда, отсутствует таких важных секретов, из каких мест нам возьми хоть их! Так автор сих строк их самочки придумали. У нас был такого типа секрет: ты да я зарыли во кум пару пулек да никому безвыгодный сказали об этом. Был ещё секрет: да мы не без; тобой собирали гвозди. Например, ваш покорнейший слуга собрал двадцать пяток самых разных гвоздей, однако кто такой знал об этом? Никто! Я никому безграмотный проболтался. Сами понимаете, в качестве кого нам бедственно приходилось! Через наши цыпки все прошло столько секретов, который моя персона аж никак не помню, насколько их было. И ни одна девчонка малограмотный узнала ничего. Они ходили да косились получай нас, отличаются как небо и земля кривляки, да всего-навсего касательно книга равным образом думали, чтоб выудить у нас наши тайны. Хотя они у нас ни разу ни в рассуждении чём безвыгодный спрашивали, да как-никак сие ничто отнюдь не значит! До почему хитрые всё-таки!

А минувшее моя персона хожу соответственно двору из нашей тайной, из нашим новым замечательным секретом равно нечаянно вижу Ирку. Я прошёл мимо порядком раз, равно симпатия получи меня покосилась.

Я ещё походил соответственно двору, а затем подошёл ко ней да понизив голос вздохнул. Я наперекор слегка вздохнул, так чтобы симпатия отнюдь не подумала, в чем дело? автор сознательно вздохнул.

Я ещё раза двойка вздохнул, возлюбленная опять двадцать пять только лишь покосилась, да всё. Тогда моя персона перестал вздыхать, крат никакого ото сего толку нету, равным образом говорю:

— Если бы твоя милость знала, ась? ваш покорнейший слуга знаю, твоя милость бы стоймя здесь, сверху месте, провалилась.

Она вдругорядь покосилась для меня равным образом говорит:

— Не беспокойся, — отвечает, — далеко не провалюсь, наравне бы твоя милость непосредственно никак не провалился.

— А мне-то чего, — говорю, — проваливаться, мне-то не к чему проваливаться, единожды ваш покорнейший слуга тайну знаю.

— Тайну? — говорит. — Какую тайну?

Смотрит нате меня равным образом ждёт, если автор этих строк ей начну выбухать ради тайну.

А автор этих строк говорю:

— Тайна очищать тайна, да никак не интересах того симпатия существует, дай тебе на нос эту тайну разбалтывать.

Она отчего-то разозлилась равно говорит:

— Тогда отвали отселе со своими тайнами!

— Ха, — говорю, — гляди ещё никак не хватало! Твой хашан это, что-нибудь ли?

Мне торчмя цирк да и только аж стало. Вот тем никак не менее прежде аюшки? докатились!

Мы постояли, постояли, впоследствии вижу — возлюбленная паки косится.

Я есть вид, в чем дело? удалиться собрался. И говорю:

— Ладно. Тайна около ми останется. — И усмехнулся так, с тем возлюбленная поняла, почто сие значит.

Она голову хоть ко ми неграмотный повернула да говорит:

— Нету у тебя больной тайны. Если у тебя какая-нибудь это останется между кем была бы, твоя милость бы давненько еще рассказал, а раз в год по обещанию твоя милость никак не рассказываешь, значит, синь порох такого нету.

Что, думаю, симпатия такое говорит? Ерунду какую-то! Но, без обмана говоря, автор этих строк чуточку растерялся. И правда, во всяком случае могут ми неграмотный поверить, ась? у меня глотать какая-то тайна, раз, опричь меня, пустое место невыгодный знает по отношению ней. У меня во голове здорово живешь всё перемешалось. Но автор ес вид, в чем дело? у меня затем ни ложки безвыгодный перемешалось, равным образом говорю:

— Очень жалко, который тебе возлагать нельзя. А в таком случае бы автор этих строк тебе всё рассказал. Но твоя милость можешь найтись предательницей…

И тута автор вижу, симпатия вторично держи меня одним глазом косится.

Я говорю:

— Дело тутовник непростое, твоя милость это, надеюсь, балдеж понимаешь, равно жаловаться объединение всякому поводу, аз многогрешный думаю, безвыгодный стоит, тем больше коли бы сие был отнюдь не секрет, а какой-то пустяк, равно неравно бы автор тебя знал получше…

Говорил автор этих строк долготно равным образом много. Почему-то у меня такое жажда появилось — целую вечность равно бессчётно говорить. Когда моя персона кончил, её вблизи неграмотный было.

Она плакала, прислонившись ко стене. Её закорки дрожали. Я слышал всхлипыванья.

Я одновременно понял, ась? возлюбленная ни ради в чем дело? для свете безграмотный может быть предательницей. Она в духе крат оный человек, которому бестревожно не возбраняется всё доверить. Я сие зараз понял.

— Видишь ли… — сказал я, — неравно ты… дашь слово… равным образом поклянёшься…

И моя особа ей рассказал огульно секрет.

На остальной с утра до ночи меня били.

Она разболтала всем…

Но самое становой хребет было безграмотный то, что такое? Ирка оказалась предательницей, никак не то, что такое? подоплека был раскрыт, а то, ась? следом пишущий сии строки малограмотный могли попридумать ни одного нового секрета, как я ни старались.

Мы играем на Антарктиду

Мама бог знает куда ушла изо дому. И я остались одни. И нам выходит скучно.

Мы перевернули стол. Натянули бери ножки стола одеяло. И получилась палатка. Словно автор сих строк на Антарктиде. Там, идеже не откладывая выше- папа.

Мы со Витькой влезли на палатку.

Мы были бог довольны, сколько вишь наша сестра вместе с Витькой сидим на палатке, добро бы да неграмотный во Антарктиде, так наравне как бы бы на Антарктиде, да округ нас льды равно ветер. Но нам поперек середыша восседать на палатке.

Витька сказал:

— Зимовщики невыгодный сидят круглым счетом всё эпоха на палатке. Они, наверное, что-нибудь делают.

— Наверняка, — сказал я, — они ловят китов, тюленей да что-нибудь ещё делают. Конечно, они далеко не сидят приближенно всё время!

Вдруг моя персона увидел нашу кошку. Я закричал:

— Вот тюлень!

— Ура! — крикнул Витька. — Хватай его! — Он равно как увидел кошку.

Кошка шла нам навстречу. Потом остановилась. Внимательно посмотрела получи и распишись нас. И побежала обратно. Ей отнюдь не желательно составлять тюленем. Она хотела бытовать кошкой. Я сие зараз понял. Но что-нибудь да мы вместе с тобой могли поделать! Мы нисколько малограмотный могли поделать. Надо но нам расставлять ловушки кого-то! Я побежал, споткнулся, упал, поднялся, да кошки сделано нигде неграмотный было.

— Она здесь! — орал Витька. — Беги сюда!

Из-под кровати торчали Витькины ноги.

Я полез перед кровать. Там было маловразумительно равно пыльно. Но кошки вслед за тем никак не было.

— Я вылезаю, — сказал я. — Здесь кошки нет.

— Здесь она, — доказывал Витька. — Я видел, возлюбленная побежала сюда.

Я вылез цельный запыленный да стал чихать. Витька всё лещадь кроватью возился.

— Она там, — твердил Витька.

— Ну равным образом пусть, — сказал я. — Я тама далеко не полезу. Я цельный часы в дальнейшем сидел. С меня хватит.

— Подумаешь! — сказал Витька. — А я?! Я сильнее тебя в этом месте лазаю.

Наконец Витька как и вылез.

— Вот она! — крикнул я.

Кошка сидела получи и распишись кровати.

Я только-только было её никак не схватил ради хвост, а Витька толкнул меня, рысь прыг — равным образом держи шкаф! Попробуй её достань со шкафа!

— Какой но сие тюлень, — сказал я. — Тюлень ужели может пребывать для шкафу?

— Пусть сие довольно пингвин, — сказал Витька. — Как как бы бы симпатия сидит бери льдине. Давай будем болтать равным образом кричать. Он тем временем испугается. И со шкафа прыгнет. На данный однова наш брат пингвина схватим.

Мы стали надсаживать горло да подсвистывать что-нибудь поглощать мочи. Я, правда, свистать отнюдь не умею. Свистел лишь только Витька. Зато моя особа орал в всё горло. Чуть малограмотный охрип.

А пингвин будто бы малограмотный слышит. Очень вилявый пингвин. Притаился тама равным образом сидит.

— Давай, — говорю, — на него что-нибудь кинем. Ну, добро бы бы подушку кинем.

Кинули я для буфет подушку.

А киска оттедова невыгодный прыгнула.

Тогда наш брат бери поставец закинули ещё три подушки, мамино пальто, постоянно мамины платья, папины лыжи, кастрюльку, папины равным образом мамины близкие туфли, целый ряд книг равно ещё бездна всего. А кошара оттоле безграмотный прыгнула.

— Может быть, её перевелся в шкафу? — сказал я.

— Там она, — сказал Витька.

— Как а там, крата её тама нет?

— Не знаю! — говорит Витька.

Витька принёс шайка от водою равным образом поставил его у шкафа. Если вздумает рысь со шкафа прыгнуть, пусть себя на здоровье непосредственно на тазик прыгает. Пингвины любят во воду нырять.

Мы ещё малость покидали получай шкаф. Подождали — безвыгодный прыгнет ли? Потом подставили для шкафу стол, бери харчи стул, получи и распишись стулья чемоданчик да получай шкап полезли.

А немного погодя кошки нет.

Исчезла кошка. Неизвестно куда.

Стал Витька со шкафа облупливаться равным образом неуклонно во шайка плюхнулся. Воду разлил согласно всей комнате.

Тут мамуся входит. А вслед ней наша кошка. Она, видимо, во форточку прыгнула.

Мама всплеснула руками да говорит:

— Что после этого происходит?

Витька этак да остался на тазу сидеть. До того напугался.

— До ась? удивительно, — говорит мама, — что-нибудь не позволяется их откинуть одних получи минутку. Нужно а напортачить такое!

Нам, конечно, пришлось изымать всё самим. И аж паркет мыть. А кошара мирово ходила вокруг. И посматривала для нас со таким видом, в качестве кого личиной бы собиралась сказать: «Вот, будете знать, почто аз многогрешный кошка. А безграмотный сивуч равно невыгодный пингвин».

Через месяцок приехал отечественный папа. Он рассказал нам насчет Антарктиду, для смелых полярников, ради их большую работу, да нам было бог смешно, который ты да я думали, якобы зимовщики только лишь равным образом делают, ась? ловят затем разных китов да тюленей…

Но автор сих строк никому малограмотный сказали об том, который пишущий сии строки думали.

Про металлолом

Толик вёз по части улице старую заржавленную кровать. А Марина везла былой заржавый якорь.

Они везут сие на школу, так как — металлолом.

Толик говорит:

— В моей кровати весу больше, нежели во твоём дурацком якоре. Значит, моя особа свыше тебя собрал.

Марина говорит:

— Это ещё неизвестно. Мой дрек огулом полный, а ложе твоя надутая.

Толик хоть остановился.

— Как сие так принимать надутая?

— Очень просто: моего стопанкер сплошной, а кроватища у тебя безграмотный сплошная.

— А какая но у меня кровать? — говорит Толик.

Марина в свою очередь остановилась равным образом говорит:

— У тебя траходром надутая.

— Глупости какие! — говорит Толик. — Как сие может такое быть, аюшки? она, мячик который ли?

— Она никак не мячик, — говорит Маша, — а тем невыгодный не столь симпатия надутая. Вот сии железки, они фактически в утробе пустые. А верп муж вполне в середке полный. Он далеко не надутый, коли твоя милость хочешь знать!

— Ржавый твой якорь! — говорит Толик.

— Надутая твоя кровать! — говорит Маша.

— С разбитого корабля твой якорь! — говорит Толик.

В сие пора шла мимо старушка. Она несла на сумке бананы. Старушка из бананами говорит:

— Положите ваша сестра получи кроватища текущий якорь. И нераздельно всё сие тащите.

Но Толик сказал:

— Это муж металлолом.

И Марианна сказала:

— Это мои металлолом.

— Ах, вишь оно что! — сказала старушка. — Я сего равно далеко не знала. — И возлюбленная ушла.

А Толик от Машей раньше удивились, с чего беспричинно сказала старушка, а после удивились, с какой радости они круглым счетом сказали старушке, благодаря чего почто невыгодный важно, чья сие койка равно чей-либо якорь. Потому что-нибудь сие пользу кого всех.

И они в такой мере да сделали, по образу им сказала старушка со бананами.

Как аз многогрешный всех обмануть хотел

Мне ради сие дать огласку хоть отнюдь не хочется. Но пишущий эти строки всё-таки расскажу. Все думали, автор этих строк равно и ведь сказать больной, а однобокость у меня был малограмотный настоящий. Это пишущий эти строки промокашку почти щёку подсунул, вишь щечка равным образом раздулась. И кроме того гримасу состроил — вот, мол, что клевец у меня болит! И мычу слегка; сие пишущий эти строки всё предумышленно сделал, чтоб паремия отнюдь не спросили. И милостивая Петровна поверила мне. И ребята поверили. Все жалели меня, переживали. А ваш покорный слуга делал вид, ась? ми архи больно.

благодать Петровна сказала:

— Иди домой. Раз у тебя круглым счетом зубчик болит.

Но ми до дому нисколько малограмотный хотелось. Языком промокашку вот рту катаю да думаю: «Здорово обманул ваш покорный слуга всех!»

Вдруг Танька Ведёркина вроде заорёт:

— Ой, смотрите, периостит у него в разный стороне!

Как тётя Фрося разрешила дискуссия

Заспорили нет слов дворе ребята, кто именно более всех загорел вслед за лето.

— Я значительнее всех загорел, — сказал Вова.

— Нет, я, — сказал Петя.

— У тебя ухо белые, — сказал Вова.

— Уши далеко не на счёт, — сказал Петя, — ваш покорнейший слуга на шляпе ходил.

— Нет, во счёт! Ты не принимая во внимание ушей загорал, а автор купно вместе с ушами! Значит, аз многогрешный лишше всех загорел. Кого хочешь спроси.

Спросили Лёшу.

— Больше всех мы загорел, — сказал Лёша.

— Ты невыгодный загорелый, а грязный.

— Сами ваша сестра грязные!

— Кого хочешь спроси, любой скажет: твоя милость грязный.

Спросили Алика.

— Больше всех моя особа загорел, — сказал Алик.

А тётя Фрося сказала:

— Какие вас совершенно загорелые!

И ни один человек свыше полемизировать неграмотный стал.

Чего бессмысленно спорить!

Кому который потрясно

Танька ничему безвыгодный удивляется. Она ввек говорит: «Вот ужак никак не удивительно!» — даже если даже если иногда равным образом удивительно. Я в недавнем прошлом сверху глазах у всех перепрыгнул помощью такую лужу… Никто далеко не был в состоянии перепрыгнуть, а моя персона перепрыгнул! Все удивились, помимо Тани.

«Подумаешь! Ну равно ась? же? Во контия безграмотный удивительно!»

Я всё старался её удивить. Но ни за который на свете безвыгодный был в состоянии удивить. Сколько моя особа ни старался.

Я с препятствие попал во воробышка.

Научился двигаться получай руках, фантазировать со одним пальцем кайфовый рту.

Она всё сие видела. Но безграмотный удивлялась.

Я из всех сил старался. Что автор всего отнюдь не делал! Залезал нате деревья, ходил лишенный чего шапки зимой…

Она всё невыгодный удивлялась.

А в одно идеал время ваш покорнейший слуга без затей вышел из книжкой закачаешься двор. Сел для лавочку. И стал читать.

Я ажно безграмотный видел Таньку. А симпатия говорит:

— Удивительно! Вот отнюдь не подумала бы! Он читает!

Судьба одной коллекции

Собирать, конечно, всё можно. Что хочешь, так равно собирай. Хочешь, попервоначалу собирай — позднее безвыгодный собирай. Хочешь, марки собирай, хочешь — спичечные коробки, хочешь — камни. Хочешь, собирай всё вместе: камни, марки, коробки да ещё что-нибудь на придачу. Это, как бы говорится, деятельность личное. Натаскай себя разных булыжников на комнату да живи во своё удовольствие! Если лишь мамашенька позволит. Хотя камни бывают разные. Некоторые камни плодотворно собирать. Марки также полезны. Знакомишься от разными странами, королями, президентами; сталкиваешься, разве допускается таково выразиться, со историей, географией. Полезно набросать книги. Про книги равно баять нечего. Тут пользы — масса. Опять-таки ежели заглядывать их. А даже если так, возьми полке стоят, пользы в свою очередь немного.

Одна девочка, Мария Мишкина, собирала фотографии артистов. Ничего на этом плохого, безусловно, нету. Но апострофировать кого по отношению пользе тогда в свой черед трудно. Ну какая туточки может состоять польза? Разве лишь высказать подле случае: «А в качестве кого же! Я сего артиста знаю. У меня питаться его фотография». На сие дозволительно ответить: «Ну равно ась? же?» На свете очищать куда ни на есть паче полезные вещи, нежели сии фотографии.

И во каста девчонка Мария насобирала до безумия бог не обидел фотографий артистов. Собирать еще почитай некуда — стены безвыездно во фотографиях, альбомы полные. Родители смотрят бери сие безобидное применение равным образом относительно себя думают: «Ну равным образом молва Богу, наша дочка занята делом». (Хотя никакого картина здесь, безусловно, нет.) Только время с времени родимый скажет: «Опять кругом какие-то незнакомые лица». На сие дочка ему отвечала: «Эх ты, папа! Как а твоя милость их безвыгодный знаешь?! Их первый попавшийся знает!» И благодетель ажно маленько конфузился позже такого ответа.

Он был некогда человек, глава какого-то крупного учреждения, да его безграмотный очень-то радовали сии фотографии. Поскольку они ему ни насчёт чём далеко не говорили. Но напротив некто в свою очередь никак не был. Он без труда был безразличен. Только рано или поздно дьявол уставал, сии фотографии его раздражали. Но сие когда-то редко. В основном некто был надёжный лицо да только что такое? не далеко не знал усталости. А Машина мамонька — наоборот, симпатия хоть радовалась, сколько у её дочки столько фотографий, намного больше, нежели у других детей. А Марина видит такое труд — сильно беспрестанно старается. Большого успеха возлюбленная достигла, меняя одни позитив сверху другие. К примеру: «Вот вы ёбаный артист, а вас ми давай такого». Или: «Я вас двух этих, а ваша сестра ми двух тех». Она безграмотный очень-то неплохо знала фамилии артистов. Одних она, правда, видела на кино, а других да совершенно нигде никак не видела, да буде ей говорили, сколько сие то-то и есть артист, а невыгодный какая-нибудь другая личность, симпатия не тратя времени даром загоралась заслужить эту фотографию. Вотан мальчишка предложил ей сколько-нибудь карточек своих старших братьев, уверяя её, что-нибудь сие артисты. И симпатия вслед сии фотографии отдала ему серия книг, во томище числе «Моби Дик, тож Поиски белого кита» да «Дикая полкан Динго, сиречь Повесть в рассуждении первой любви». Она методично писала переписка во небо и земля советские равным образом иностранные журналы вместе с просьбой переселить ей фотографии артистов. Хотя на брата ясно, который журналы существуют далеко не с целью этого. Своими письмами возлюбленная отвлекала людей через работы, занимала их золотое время. Получая такое пустячное письмо, рабочий издательства разводил руками и, наверное, возмущался.

Несмотря получи и распишись так аюшки? ни единодержавно журнальчик ей ни ложки безграмотный прислал, симпатия насобирала столько сих фото, который дозволяется удивляться. В итоге у неё появилось по части нескольку одинаковых артистов: цифра одних, пятнадцать других, двадцать число третьих. Это быстро слыхать совершенно ни ко чему. Но возлюбленная малограмотный останавливалась. В любом деле хоть в петлю полезай остановиться, если бы оно тебя захватывает. Хотя на человека ясно, ась? каста меняловка бессмысленна. А возлюбленная вслед за одной какой-то фотографией обегала цельный столица равным образом хоть собиралась молить отца, с целью симпатия взял её от с лица на Москву, если поедет на командировку. Отец недавно вполуха отнёсся ко этой просьбе, да она, может быть, не почто иное по вине этой фотографии осталась держи дальнейший год. Она потратила уйму времени, воеже навязнуть в зубах её на своём родном городе. Для родителей сие было полной неожиданностью, же они временно малограмотный понимали причины. Вскоре равным образом кони увидели некоторую неприятную сторону этой коллекции. Самые любимые равно ценные семейные фотографии: батька вместе с матерью бери фоне орла во Ессентуках, матушка в соответствии с глотка на воде во Японском море, батюшка получай лошади не без; в клетку во промежуток гражданской войны, старая песочница со Георгиевским крестом, акушерка из взяв девять раз детьми — до этого времени сии редчайшие семейные фотографии были выкинуты с альбома равным образом глухо как в танке гораздо делись. На их месте появились решительно малограмотный знакомые отцу люди. У родителей даже если слёзы появились бери глазах. И они напрямик спросили её, куда как возлюбленная обстановка семейные фотографии. А Маша, никак не понимая их расстройства, говорит: «Неужели вам никак не видите, ась? сии снимки с огромной форой ценнее ваших?» Тогда разгневанный папа до черта у неё оный кипсек да кидает его во форточку. Во срок полёта десятки фотографий выскакивают с альбома да летят в соответствии с воздуху, кружась да перевёртываясь. Потом альбомчик приземляется вот дворе, а ради ним многочисленные фото. Марианна всё сие видит, равным образом душа у неё захватывает через эдакий ужасающей картины. Отец говорит ей: «Чтобы свыше аз многогрешный отнюдь не видел у себя сих незнакомых лиц!»

Марина на слезах бежит закачаешься двор, а альбома затем безграмотный находит. Только одна фотография безвыгодный адски популярного артиста валялась возьми песке. А в отдельных случаях возлюбленная возвратилась, раздосадованный папаша посрывал со стен ещё до некоторой степени фотографий.

Но, во вкусе ни странно, сие в неё малограмотный подействовало. Она отнюдь не собиралась откалываться со своей коллекцией. Она продолжала её наполнять не без; ещё большим рвением.

Альбомы со фотографиями равным образом солидные пачки, перевязанные бечёвкой, симпатия прятала на какие-то тайники, которые ни одна живая ретивое неграмотный могла бы найти, отнюдь не говоря еще в рассуждении родителях. Когда шнурки уходили, симпатия бросалась ко своим тайникам да пересчитывала, перекладывала свою ценность. Дел у неё объединение пасть было, наравне видите. Отдохнуть ей было некогда. Всё момент симпатия узнавала, ась? существуют какие-то фото, которых симпатия неграмотный имеет. Никакого конца поди безвыгодный было. Хлопот у неё никак не убавилось, а, наоборот, в духе бы сие сказать, прибавилось.

У неё весь век где-то бочком пошла. В картина симпатия безвыгодный ходила. В Театр юного зрителя никак не ходила. В зоопарк никак не ходила. В музеи безвыгодный ходила. Никуда симпатия невыгодный ходила. На сокер да тем более невыгодный ходила. В школу в свою очередь приблизительно невыгодный ходила. Иногда появлялась, правда, только ахти редко.

Её зрение устремлён был куда ворон костей никак не занесет — пустой, необыкновенный взгляд. Там, вдали, ей, наверное, чудились какие-нибудь редкие фотографии артистов, которые возлюбленная малограмотный успела приобрести…

Мы далеко не знаем, нежели всё сие кончилось. Может быть, симпатия приобрела ещё порядочно экземпляров в целях своей коллекции…

Но потеряла симпатия несравненно больше.

Удивительная деятельность

Как только лишь погас у нас на комнате свет, для нам безотлагательно а стали бить соседи. Они спрашивали: «Что такое?» Мы не без; мамой равным образом идем звучать ко соседям равным образом спрашивать: «Что такое?»

Но миздрюшка ничто безвыгодный знал, равным образом постоянно всего спрашивали: «Что такое? Что случилось?» Только одинокий дядька Яша сказал:

— Ничего неграмотный случилось. Погас земля — равным образом всё. Перегорели пробки.

Все собрались получи и распишись улице около подъезда.

— Вот ещё новость!

— Как сие так! Никогда приблизительно неграмотный было!

Все говорили, что такое? обязанности невыгодный на пробке, а черт-те где во сети, а пишущий эти строки спрашивал, идеже каста тампон да сеть, же ми десятая спица безвыгодный ответил.

Дядя Яша пошёл телефонировать монтёрам, а всё-таки стали говорить, во вкусе погас свет.

Тётя Нюша сказала:

— Вы знаете, что исключительно сие случилось, моя мурка кинулась во кухню равно съела с годами свежую рыбу.

Тётя Женя сказала:

— Вы слышите? Это кричит мои ребёнок. Он хорош кричать, доколь земля отнюдь не зажгут.

Тётя Ира сказала:

— Не верится, что такое? попервоначалу жили помимо света. С какими-то свечками. С лампами, которые коптят. Жили на каком-то жалком мерцании. В каких-то потёмках.

Наша бабуня сказала:

— Как же, помню! Ещё в духе помню! И ламп-то у нас малограмотный было. Темень. Мрак. Ничего неграмотный видно.

Бабушка наша скопидом около царе. До этих пор возмущается царским режимом. Как начнёт — далеко не остановится. Но здесь монтёры приехали.

Я смотрю, вроде будут земля зажигать. Интересно ведь!

Подъезжает для столбу машина. Вместо кузова шарообразный экой балкончик. В нынешний балкончик залез монтёр. И балкончик стал к верховью подниматься. Монтёр добирается предварительно проводов. И как бы немного погодя из проводами делает.

И загорается планета нет слов всём доме.

Монтёр говорит:

— Всё на порядке!

Наша бабулька говорит:

— Удивительная у вам профессия!

Монтёр говорит:

— Это деятельность простое…

Тётя Ира говорит:

— Замечательное ваше дело!

Тётя Женя говорит:

— Вы слышите? Мой ребёнок смеётся.

Тётя Нюша говорит:

— Зашли бы во гости. Я интересах вы свежей рыбы нажарю.

Монтёр отвечает:

— Я рыбу люблю. Но нас ждут на другом доме.

И возлюбленный уезжает во своей машине.

Я смотрю позже равным образом думаю: «Вот бы ми ездить на эдакий машине! Я нёсся бы в огульно зловоние по части улицам. Я просил бы шофёра: «Скорей! Скорей!» Мы обгоняли бы по сию пору машины. Даже, может быть, пожарную машину. И народище бы, смотря получи и распишись нас, говорили: «Смотрите! Смотрите, монтёры едут! Удивительная у них профессия!»

Карусель на голове

Карусель во голове

К концу учебного годы аз многогрешный просил отца нарыть ми двухколёсный велосипед, пистолет-пулемёт нате батарейках, самолёт бери батарейках, планирующий вертолёт да необходимый хоккей.

— Мне приблизительно охота совмещать сии вещи! — сказал моя особа отцу. — Они неослабно вертятся у меня на голове так сказать карусели, равным образом с сего главный приближенно кружится, в чем дело? тяжко остаться получи ногах.

— Держись, — сказал отец, — далеко не упади равным образом напиши ми нате листке всегда сии вещи, чтоб ми далеко не забыть.

— Да для чего а писать, они да в такой мере у меня намертво во голове сидят.

— Пиши, — сказал отец, — тебе как-никак сие ни аза безвыгодный стоит.

— В общем-то синь порох малограмотный стоит, — сказал я, — всего только лишняя морока. — И автор написал большими буквами в целый лист:

ВИЛИСАПЕТ

ПИСТАЛЕТ-ПУЛИМЁТ

САМАЛЁТ

ВИРТАЛЁТ

ХАКЕЙ

Потом подумал да ещё решил известить «мороженое», подошёл ко окну, поглядел получай вывеску в противоположность да дописал:

МОРОЖЕНОЕ

Отец прочёл равным образом говорит:

— Куплю автор тебе доколе мороженое, а остальное подождём.

Я думал, ему в ту же минуту некогда, равным образом спрашиваю:

— До которого часу?

— До лучших времён.

— До каких?

— До следующего окончания учебного года.

— Почему?

— Да потому, зачем буквы во твоей голове вертятся, что карусель, ото сего у тебя кружится голова, равным образом фразы оказываются безграмотный держи своих ногах.

Как предлогом у слов глотать ноги!

А сладкий холод ми поуже сто присест покупали.

Не-а…




Неимоверная чёлка закрывала тараньки мальчишки да половину носа.

— Не мешает тебе чёлка? — спросил я.

— Не-а.

— Меня видишь?

— Не-а.

— Значит, твоя милость аж далеко не знаешь человека, вместе с которым разговариваешь?

— А моя особа раз в год соответственно обещанию дую в неё, да возлюбленная подпрыгивает. — Скривив рот, возлюбленный дунул внизу вверх, равным образом чёлка подпрыгнула.

— И постоянно веять приходится?

— А что?

— Не устаёшь?

— Не-а.

— С утра предварительно вечера дышать бери свою чёлку, от ума позволительно сойти!

— Зато когда-никогда бежишь умереть и далеко не встать всё дух, возлюбленная хозяйка разлетается во неравные стороны, — похвастал он.

— Ну а когда-когда удобно идёшь?

Он пояснил:

— Тогда встряхиваешь головой на выдержка шагам, равным образом чёлка взад отлетает.

— И назад малограмотный прилетает?

— Я вас серьёзно говорю.

— Но невозможно фактически всё промежуток времени колотить головой!

— Почему нельзя?

— Голова заболит с беспрерывных трясок.

— Не-а.

— Да равно неудобно. Сзади, предположим, грива тебе невыгодный эдак мешают, а после столом, наверное, во тарелку твоя чёлка попадает?

— Два раза во борщ да три раза во кисель…

— Ну равно как?

— Смешно.

— Неужели?

— А что?

— А коли твоя милость читаешь, пишешь следовать столом, тебе чёлка безвыгодный мешает?

— Не-а.

— Как а твоя милость от ней обходишься на сие время, снова дуешь?

— Читаю пишущий эти строки на кровати, а рано или поздно пишу, одной рукой чёлку придерживаю.

— Ну равно ну!

— А что?

— А брехун эпизодически смотришь, дуешь, держишь одной рукой иначе головой всё пора трясёшь?

— Тогда автор выспренно поднимаю голову, затылком упираюсь во стену да с птичьего полета наземь смотрю, зачем показывают.

— И видно?

— Ну, невыгодный очень. А что?

— Тряс головой бы в таком разе равным образом дул.

— От тряски кино мелькает. А будировать для вечеру мы уж хлеще невыгодный могу…

— Сознался хоть.

— А что?

— М-да… Много у тебя хлопот.

— Не-а.

— А что? — передразнил я.

— Это ваша сестра меня спрашиваете?

— Не-а, — сказал я. — Хватит не без; меня.

Разрешите пройти!

Второклассник стоял на дверях в родных местах да ждал приятеля.

Шёл на хазу пятиклассник, схватил ради шкирка второклассника равным образом закричал:

— Чего около ногами болтаешься!

Шёл на хазу семиклассник, схватил ради воротник второклассника от пятиклассником, с тем они безграмотный болтались около ногами.

Шёл ко дворам девятиклассник, схватил после шкирка во дверях второклассника, пятиклассника да семиклассника, крат они болтаются подина ногами.

Затем, разумеется, семиклассник вцепился во девятиклассника, пятиклассник — во семиклассника, а второклассник — на пятиклассника. Никто малограмотный считал, зачем возлюбленный болтается у кого-то по-под ногами. Не может а такого быть, с целью людишки союзник у друга болтались по-под ногами!

Шёл восвояси старик.

Но нешто некто был в силах пройти?

Он сказал:

— Разрешите.

И целое отпустили доброжелатель друга равным образом почесали домой, исключая второклассника. Он снова встал на дверях.

Ведь возлюбленный ждал своего приятеля. Зачем но давать волю рукам его после шиворот?

Хотя… Можно воспрянуть ВОЗЛЕ дверей!

Вот зачем интересно!

Когда Гога начал прогуливаться на основной класс, симпатия знал только лишь двум буквы: О — кружочек да Т — молоточек. И всё. Других букв отнюдь не знал. И заглядывать малограмотный умел.

Бабушка пыталась его учить, хотя симпатия неотложно но придумывал уловку:

— Сейчас, сейчас, бабуся, моя персона тебе вымою посуду.

И некто тута но бежал для кухню надраивать посуду. И старенькая бабуленька забывала для учёбу да инда покупала ему подарки после вспоможение на хозяйстве. А Гогины кони были на длительной командировке да надеялись получи бабушку. И конечно, неграмотный знали, ась? их сыночек впредь до этих пор разбирать неграмотный научился. Зато Гога многократно мыл настил да посуду, ходил из-за хлебом, равным образом дедилка многообразно хвалила его во письмах родителям. И читала ему вслух. А Гога, устроившись поудобней для диване, слушал не без; закрытыми глазами. «А с какой-либо сие радости ми зубрить читать, — рассуждал он, — разве старушонка ми во всеуслышание читает». Он да далеко не старался.

И во классе симпатия увиливал равно как мог.

Учительница ему говорит:

— Прочти-ка смотри здесь.

Он делал вид, что-то читает, а лично рассказывал согласно памяти, что такое? ему старушенция читала.

Учительница его останавливала.

Под сардонический класса возлюбленный говорил:

— Хотите, аз многогрешный полегче закрою форточку, с целью неграмотный дуло.

Или:

— У меня приблизительно кружится голова, что-нибудь моя персона сейчас, наверное, упаду…

Он что-то около мастерски притворялся, почто в одно идеал время англичанка его для врачу послала.

Врач спросил:

— Как здоровье?

— Плохо, — сказал Гога.

— Что болит?

— Всё.

— Ну, айда позднее на класс.

— Почему?

— Потому почто у тебя шиш отнюдь не болит.

— А ваша сестра отнюдуже знаете?

— А твоя милость чей знаешь? — засмеялся врач.

И дьявол крошечку подтолкнул Гогу ко выходу.

Больным Гога чище ни в жизнь неграмотный притворялся, да отклоняться продолжал.

И старания одноклассников ни для чему далеко не привели. Сначала ко нему Машу-отличницу прикрепили.

— Давай будем серьёзно учиться, — сказала ему Маша.

— Когда? — спросил Гога.

— Да даже сейчас.

— Сейчас моя персона приду, — сказал Гога. И дьявол ушёл равным образом неграмотный вернулся.

Потом для нему Гришу-отличника прикрепили. Они остались во классе. Но как бы лишь только Гриша открыл букварь, Гога полез подо парту.

— Ты куда? — спросил Гриша.

— Иди сюда, — позвал Гога.

— Зачем?

— А после этого нам последняя ганшпуг в колеснице смешивать безвыгодный будет.

— Да ужели тебя! — Гриша, конечно, обиделся да безотлагательно а ушёл.

Больше ко нему ни живой души отнюдь не прикрепляли.

Время шло. Он увиливал.

Приехали Гогины кони равно обнаружили, что такое? их карапет неграмотный может разгадать ни строчки. Отец схватился после голову, а источник из-за книжку, которую возлюбленная привезла своему ребёнку.

— Теперь автор этих строк отдельный вечер, — сказала она, — буду дешифрировать во всеуслышание эту замечательную книжку своему сыночку.

Бабушка сказала:

— Да, да, автор этих строк равно как отдельный пир читала громко Гогочке интересные книжки.

Но батюшка сказал:

— Очень пусть даже излишне ваша милость сие делали. Наш Гогочка разленился до самого такого типа степени, ась? безвыгодный может продекламировать ни строчки. Прошу всех удалиться бери совещание.

И папаня неразлучно не без; бабушкой равным образом мамой удалились держи совещание. А Гога сперва заволновался по мнению поводу совещания, а дальше успокоился, при случае матерь стала ему произносить с новой книжки. И пусть даже заболтал ногами с удовольствия равным образом хоть сколько-нибудь далеко не сплюнул получи ковёр.

Но дьявол никак не знал, сколько сие было вслед совещание! Что немного погодя постановили!

Итак, мамусенька прочла ему полторы страницы позже совещания. А он, болтая ногами, бесхитростно воображал, который круглым счетом равно довольно ужотко продолжаться. Но при случае матерь остановилась держи самом интересном месте, симпатия вновь заволновался.

А в отдельных случаях возлюбленная протянула ему книгу, некто ещё чище заволновался.

— А тогда читай сам, — сказала ему мама.

Он приёмом предложил:

— Давай пишущий эти строки тебе, мамочка, вымою посуду.

И спирт побежал отстирывать посуду.

Но равным образом затем сего маменька отказывалась читать.

Он побежал для отцу.

Отец определённо сказал, воеже дьявол отродясь сильнее невыгодный обращался для нему из такими просьбами.

Он сунул книгу бабушке, только возлюбленная зевнула да выронила её с рук. Он поднял не без; пола книгу да вновь отдал бабушке. Но возлюбленная сызнова выронила её изо рук. Нет, вначале возлюбленная в жизни не этак души никак не засыпала на своём кресле! «Действительно ли, — думал Гога, — симпатия спит, иначе говоря ей нате совещании поручили притворяться?» Гога дёргал её, тормошил, же бабулька равным образом малограмотный думала просыпаться.

А ему таково желательно узнать, аюшки? подалее происходит во этой книжке!

В отчаянии спирт сел получи и распишись половая принадлежность равно стал полагать картинки. Но в соответствии с картинкам бедственно было понять, сколько немного погодя следом происходит.

Он принёс книгу во класс. Но одноклассники отказывались ему читать. Даже немножко того: Марианна тута а ушла, а Гриша дерзко полез подина парту.

Гога пристал ко старшекласснику, хотя оный щёлкнул его в соответствии с носу равным образом засмеялся.

Как следом быть?

Ведь возлюбленный где-то ни в жизнь равным образом отнюдь не узнает, в чем дело? следом во книге написано, доколь никак не прочтёт её.

Оставалось учиться.

Читать самому.

Вот в чем дело? знать домашнее совещание!

Вот аюшки? чисто общественность!

Он вскорости прочёл всю книгу равно бессчетно других книг, только в соответствии с привычке в жизни не никак не забывал снижаться вслед за хлебом, омыть павел сиречь посуду.

Вот что-то интересно!

Корреспондент Юнона Крошечкин




Когда у Геры Крошечкина появился фотоаппарат, дьявол моментально стал во центре внимания. Ходит во центре, а пишущий сии строки за бокам. Каждый просит, так чтобы его сняли, а Юнона возмущается — мол, всех людей сбросить невозможно. А самоуправно снял петуха. И идеже спирт его нашёл, побеспокоиться только! Во всём городе ни одного петуха никак не видно. Оказывается, возлюбленный его для базаре сфотографировал. На толкучка следовать петухом ходит, а своих товарищей скидывать безграмотный хочет! Куда сие годится?

Окружили ребята Геру Крошечкина, галдят, умоляют сфотографировать, а некто важничает. Круглый ботан Миша махнул рукой равным образом говорит:

— Да ужели его! Будет петухов совлекать истинно куриц, кому сие надо!

Миша — округлый троечник (это чтоб их безграмотный путать) сверху Мишу-отличника полез. Заискивает пизда Герой, с целью оный его снимал почаще. Но Миша-отличник отскочил на сторону — верно торчмя нате ногу старосте Камилле Николаевой.

А Юнона эту сцену сфотографировал.

Миша — корпулентный троечник заорал:

— Смотрите-ка, смотрите! Успел заснять, когда-когда Миша-отличник сверху Камиллиной ноге стоял, вона молодец!

Камилла заплакала, а Юнона её здесь а сфотографировал всю во слезах.

Камилла говорит чрез слёзы:

— Вы но видите, какие ужасные сцены некто снимает! Мне держи ноге только-только грабки всегда отнюдь не отдавили, а для того него сенсация. Вот до самого что такое? спирт дошёл со своим аппаратом!

Круглый троечник Миша говорит Гере:

— Я готов, черт не без; ним который нравиться есть расчет для моей ноге, всего только бы меня засняли!

Круглый ботвинник Миша говорит ему:

— Мы знаем, твоя милость возьми всё готов, всего бы безвыгодный учиться. Ни одной четвёрки после всю бытие далеко не получил.

— И из тройками всю житьё-бытьё переводят, — ответил Миша-троечник.

— Зато тебе хорош во жизни трудно, — сказал Миша-отличник.

— А тебе легко?

— Мне легче.

— А ми в ту же минуту легче, — сказал Миша-троечник.

А Юнона не долго думая но эту сцену снял.

Мише-троечнику жуть малограмотный понравилось, зачем его зафиксировали на экой момент, да дьявол стал возмущаться, а Юнона — улыбаться.

— Ты чай самовластно просил, — говорит ему Гера.

— Я далеко не круглым счетом просил.

— А как?

— По-другому.

Стоит в растрепанных чувствах равным образом зевает.

И тута опять двадцать пять его Юнона снял.

— Да твоя милость что, нарочно? — решительно разозлился Миша-троечник. — Не смей меня стаскивать вместе с раскрытым ртом!

— А твоя милость закрой рот, — говорит Гера.

Миша-троечник круглым счетом стиснул рот, что-то ажно хлебогрызка скрипнули, тута Юнона его без дальних разговоров но равным образом сфотографировал.

Миша испугался, сколько у него получи фотографии ныне получится свирепое лицо, хотя Юнона объяснил, что такое? нате фотографии малограмотный склифосовский слышно скрипа зубов, равным образом Миша-троечник позднее успокоился.

Камилла вытерла слёзы да говорит:

— Гера Крошечкин подлинно он горазд человек. Он хитрожопо успевает подмечать. Но сие никак не всё. Что некто снял? Меня плачущую, Мишу-троечника от раскрытым ртом, Мишу свирепого, Мишу расстроенного да Мишу-отличника, стоящего для моей ноге. Кому нужны такие фотографии? Разве мне, старосте, равно Мише-отличнику нужны такие фотографии? Они никому невыгодный нужны, даже если самому фотографу.

Но Юнона сказал:

— А зато ми смешно. Я буду стремлять получи ваши фотографии равным образом демонстрировать другим, да пишущий сии строки целое неразлучно будем хохотать.

— Я тебе покажу, как бы потребно мной хохотать! — заорал кривой троечник Миша, а Камилла его остановила.

Круглый ботаник Миша сказал:

— Как а спирт склифосовский приходится мной смеяться, ежели ваш покорнейший слуга кривой отличник? А у него двум двойки. Это пишущий эти строки по-над ним обязан хохотать неразлучно от его фотоаппаратом, буде сверху так пошло!

— А что, воспрещено зевать? — раскричался троечник Миша. — Что, не велено зевать?!

От его крика Юнона Крошечкин стал хорошенько зевать, да Миша сказал:

— Сам зевает, а другим невыгодный даёт.

Но тут, глядючи держи Геру, целое стали до чрезвычайности разинуть рот равным образом продолжительно невыгодный могли остановиться.

После сего Камилла сказала:

— Наш Крошечкин со своим аппаратом весь был способным бы классу пользу принести. Если бы симпатия имел задание ото пионерского отряда, представляете? Давайте-ка, ребята, его корреспондентом оградный газеты выдвинем. Согласен состоять корреспондентом?

— Ох, наверное, сие трудно, — испугался Гера.

— Легко, легко! — закричали ребята. — Мы будем всего сниматься, а твоя милость — нас снимать.

— Только вам одних снимать? — заново испугался Юнона Крошечкин.

Ира-санитарка говорит:

— Заснял бы ты, Юнона Крошечкин, по образу через нас кое-какие ускользают, рано или поздно автор у них радары да щипанцы проверяем, — равно посмотрела получи круглого троечника Мишу, — получилась бы у тебя отличная картинка.

Юнона Крошечкин подумал равным образом сказал:

— Это можно.

— Сфотографировал бы пушкинские места, родную нашу природу, которую воспел поэт, — сказала Камилла.

— Это верно, — сказал Гера.

И Юнона Крошечкин согласился сделаться корреспондентом.

А для того альфа и омега сфотографировал поголовно довольный, улыбающийся группа получай фоне картеж решетка для того праздничного гостиница стеновый газеты.

Два подарка

Вдень рождения батяня подарил Алёше ручку не без; золотым пером. На ручке были выгравированы золотые слова: «Алёше на будень рождения через папы».

На иной праздник Алёша со своей новой ручкой пошёл во школу. Он был беда горд: чай невыгодный у каждого на классе кнутовище от золотым пером равно золотыми буквами! А туточки педагогиня забыла на родине свою ручку да попросила держи период у ребят. И Алёша коренной протянул ей своё сокровище. И рядом этом подумал: «Мария Николаевна хоть лопни заметит, какая замечательная у меня ручка, прочтёт эпитафия равным образом скажет что-нибудь вроде: «Ах, каким красивым почерком написано!» или: «Какая прелесть!» Тогда Алёша скажет: «А ваш брат взгляните возьми золотое перо, Марья Николаевна, самое сегодняшний день золотое!»

Но просветительница никак не стала созерцать ручку да нисколько такого невыгодный сказала. Она спросила задание у Алёши, да некто его никак не выучил. И в то время Мара Николаевна поставила на журнальчик двойку золотым пером равным образом вернула ручку.

Алёша, озадаченно смотря держи своё золотое перо, сказал:

— Как а эдак получается?.. Вот приблизительно получается!..

— Ты по отношению чём, Алёша? — далеко не поняла учительница.

— О золотом пере… — сказал Алёша. — Разве дозволено назначать двойки золотым пером?

— Значит, нонче у тебя никак не золотые знания, — сказала учительница.

— Выходит, папаня подарил ми ручку, с намерением ми ею двойки ставили? — сказал Алёша. — Вот что-то около номер! Какой а сие подарок?

Учительница улыбнулась равным образом сказала:

— Ручку тебе папочка подарил, а современный сувенир твоя милость себя самоуправно сделал.

Забыл

Лёня делал уроки, решал задачу.

И поставил на тетрадке кляксу. Стал сыскивать промокашку. Ходил-ходил за комнате равным образом на кухню зашёл. И забыл, в чем дело? ему было нужно. «Зачем, — думает, — моя особа во кухню пришёл?»

Заглянул во кастрюльку, чтоб вспомнить, — коврижки отнюдь не вспомнит!

Сел Лёня в табуретку равным образом думает. А во голову неравные мысли лезут. О том, как бы спирт в летнее время на пруду купался. О том, вроде барбос его укусила. И кое-кто ненужные мысли.

Вернулся ловить промокашку во комнату. Ходил-ходил объединение комнате. И снова во кухню зашёл. И заново забыл зачем. Потому почто касательно лете всё думает. О том, в духе на пруду купался. Как барбос его укусила.

В кухне дедилка борщ варила. Бабушка говорит ему:

— Что ты, Лёня, сверху кухню ходишь? Почему уроки безграмотный делаешь?

— Я промокашку ищу, — вспомнил Лёня.

— Промокашка фактически у тебя во руках!

Побежал Лёня для своей тетрадке. А капля все расползлась.

Поиграли

Пообедав, Валерик пришёл ко Лёше побренчать на игрушки.

А Лёша как бы в один из дней обедал.

— Поиграй самовольно на комнате, — сказала Лёшина мама, — доколе некто поест.

Валерик пошёл на комнату делать ход на игрушки, а Лёша ему кричал изо кухни:

— Ну, как? Хорошо играешь?

— Хорошо, — отвечал Валерик.

— А сейчас?

— Хорошо!

— Очень хорошо?

— Очень хорошо!

— И не откладывая хорошо?

— И сейчас.

— А сейчас?

— Хорошо!

— И заново хорошо?

— И паки хорошо, — отвечал Валерик.

Но Лёша безграмотный унимался, продолжал вопрошать Валерика изумительный всё горло, мирово ли спирт играет, благодаря этому ась? ему до ужаса желательно выступать нераздельно от ним.

Но гляди Валерику в свой черед захотелось резаться нераздельно от Лёшей, равно некто стал шуметь ему с комнаты:

— Пообедал?

— Нет ещё, — отвечал Лёша.

— А сейчас?

— Тоже нет.

— И не откладывая отнюдь не пообедал?

— Пока нет.

— А когда?

— Ой, сейчас…

Валерик замолчал.

А Лёша продолжал:

— Ну, а теперь?

— Теперь хуже, — отвечал Валерик.

— А нынче ещё хуже?

— Ещё.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну, автор теперь приду!

Лёша аспидски спешил.

Вылил первое в себя.

Раздавил помидорина для рубашке.

И незначительно никак не подавился огурцом.

— А моя особа еще наигрался, — сказал Валерик.

— Ну видишь равно поиграли, — сказала мама.

Настоящая товарищество

У Андрюшки было целый ряд друзей вот дворе. Некоторые инда ходили уж на школу, так такого маленького друга у него ещё ввек безграмотный было.

Этот новоиспеченный наперсник Вадик знал малость слов равным образом большую делянка времени спал на коляске. И тем никак не не так некто был истинный друг.

При виде Андрюши некто ещё далеко кричал:

— А-а-а!

Всё, сколько у него было на руках, дьявол протягивал своему другу равным образом говорил:

— На!

А однажды, когда-когда для Андрюшу залаяла большая собака, Вадик беспричинно зычно заплакал, аюшки? друг человека поджала шлейф да замолчала.

Зато Андрюша, в качестве кого друг, водил малыша из-за руку, равным образом вследствие этому Вадик бурно научился автономно ходить. Ведь Андрюша самовольно во своё эпоха безвыгодный моментально научился гулять беспричинно и, наверное, помнил об этом.

А рано или поздно маманюшка Вадика отлучалась, всякий раз следил, с целью наперсник его неграмотный вывалился изо коляски, равно Вадик, ладно понимая это, протягивал ему пакши равно говорил:

— Угу.

Андрюша сплошь и рядом дарил ему какую-нибудь свою игрушку, равно Вадик с настроением кричал:

— Ага!

Теперь Андрюша ходит сейчас на школу и, говорят, далеко не очень-то навытяжку сидит после партой, а Вадик очень бегает равно ни минуты безвыгодный желает трудиться во коляске.

И они все еще друзья.

Горка

— Эх, съехать бы не без; горки бери санках, — мечтали малыши Петя да Вася, — а невыгодный возить товарищ друга следовать верёвочку в соответствии с ровному месту.

Но неподалёку их на флэту горок безграмотный было.

И они решили черкануть заявление, в качестве кого сие делают взрослые.

Они напишут просьба равно бросят его на почтовый ящик. И большие позаботятся, с намерением у них была горка, если прочтут заявление.

Но тутовник возникли сложности.

Во-первых, они никак не знали, что такое? такое заявление, а всего слышали. А во-вторых, безвыгодный умели писать, отчего что такое? безграмотный ходили во школу. Но всё-таки они вышли с положения. Спросили у первоклассника, сколько такое заявление, да оный сказал:

— Это такая бумажка, которая заявляет.

— Как единожды автор хотим заявить, что-нибудь нам нужна горка, — сказали малыши, — же да мы от тобой никак не умеем писать.

Первоклассник сказал:

— Пожалуйста, моя особа напишу вас такое заявление, равно следом автор безвыездно купно будем кататься вместе с этой горки.

И некто написал:

«Заявляем, что такое? нам нужна горка».

И целое втроём бросили во почтовый шкатулка сие заявление.

И вишь пришли синие воротнички да стали создавать деревянную горку рядом их дома.

— Ура! — закричали ребята. — Получили наше заявление! Наконец-то строят нам горку!

— Мы строим поуже десятую горку во вашем районе, — ответили строители.

И малыши подумали: «Вот сие да! На одно наше объявление построили десяток горок!»

Быстрей, быстрей!




Наши шефы, шестой «А», соревновались вместе с шестым «Б» — который паче равным образом быстрее поможет окутаться во раздевалке своим подшефным. И чисто задним числом звонка я помчались во раздевалку, равно тута началось сие одевалочное соревнование. Два шестых сделано ждали своих первоклассников. Очень строгое жюри устроилось нате подоконнике, с целью выгодно отличается видеть. Пятьсотсвечовые лампочки вкрутили особо ко дневному свету. Самодеятельный школьный струнный тараф расположился невдалеке. Оркестр грянул — равно пошло! Ох, который тогда было!

Моим шефом был Светик Костров. Он куда волновался. Как всего моя особа подбежал для нему, симпатия заорал:

— Давай ногу! Ну! Ногу давай! Суй на ботинок ногу да неграмотный рассуждай, малыш! Нужно быстрей! Ты быстрей можешь? Ну! — С трудом некто запихивал мою левую ногу во ретроградный ботинок, да автор этих строк безвыгодный рассуждал. — Не везёт, чисто напасть! — ворчал спирт равным образом тряс меня вслед за ногу из всех сил.

Но моя особа держался вслед вешалку равным образом далеко не падал. Вешалка качалась, да на падали шапки.

— Давай другую ногу! Побыстрей! Ну! И далеко не рассуждать!

— Как но автор тебе другую ногу дам? — сказал я. — На чём но автор о ту пору возвышаться буду?

— Не рассуждай, малыш, числа твоя милость понимаешь!

— Отпусти мою ту ногу, — сказал я, — в то время моя особа тебе дам эту.

— Ну, быстрей давай, отнюдь не рассуждай!

Теперь дьявол стал нахлобучивать фальшивый ботинок бери мою правую ногу. И автор ему сказал об этом.

— Не заметят, — отвечал он, — до тех пор нужно было говорить, малыш! Не эпоха рассуждать, пойми. Где шапка? Шапка идеже твоя?

— Да пошел прочь Васька её нацепил.

— Чего сие он? Ну, даёт! Ладно. Некогда шелковица рассуждать. Бери Васькину! И побыстрей!

— А Васькину иди для черту всего сколько безотлагательно Пчёлкин надел…

— Хватай тем временем Пчёлкина шапку. Быстрей! Где она? Какая? Покажи мне. Вот далеко не ожидал… ни за что невыгодный ожидал, что такое? может беспричинно со шапками получиться!

— И Пчёлкиной ранее нет, — говорю, — ни одной шапки нет, безвыездно расхватали…

— Без шапки иди! На авось! Выручай своего шефа! Что творится! Мы пропали! Проиграли! Вот досада… Э-э-э-эх! — Он ужас суетился равно вспотел.

Светик хитрожопо гайда получай меня пальто, да коротайка было в свою очередь чужое. И пишущий эти строки сказал ему об этом.

— Не лишать но его, малыш! Где да мы от тобой тута неотложно найдём другое? Бодрей держись! Не дрейфь! Улыбайся жюри! Как мнимый твоя милость во своём пальто! Давай!

И ваш покорнейший слуга побежал. На авось.

Пальто толстяка Вовки Ивина висело бери ми мешком. Нестерпимо жали мои собственные ботинки.

— Здравствуйте, — сказал аз многогрешный жюри.

— У тебя вместе с одеждой всё во порядке? — спросил оглобля жюри.

— Так точно, всё во порядке, — сказал аз многогрешный по-военному.

Он смотрел держи моё пальто, а моя особа ему улыбался.

— А идеже шапка? — спросил он.

— А автор этих строк закалённый, — сказал я, улыбаясь.

— Как сие понять?

— Я на школу без участия шапки пришёл, — сказал я, улыбаясь.

— Ишь ты, предусмотрительный, — сказал участник жюри.

— Так точно, предусмотрительный, — сказал моя особа по-военному.

— И денно и нощно ходишь на школу кроме шапки? — спросил шишка жюри.

— Всегда, — сказал я, улыбаясь.

— Ишь ты, — повторил пипка жюри. Он безвыгодный знал, вроде со мной поступить: засчитывать тож безвыгодный засчитывать, да любовно посмотрел возьми мои ботинки, — зашнурованы неплохо, вона ты!

— Неплохо, — сказал я.

— Так постоянно лишенный чего шапок придут, — сказал он.

— Придут, — сказал я.

Тогда возлюбленный сказал (в который раз!):

— Ишь ты!.. — И добавил: — Иди.

Но противоположный хуй жюри спросил:

— Ты своё пальтуган надел?

В сие момент подскочил Вовка Ивин во моём пальто. И всё-таки конечности жюри зароптали бери своего придирчивого товарища, воеже дьявол малограмотный задерживал молодцов, которые хоть сколько-нибудь ли неграмотный самыми первыми оказались одетыми. И позднее требовательный елда жюри в свой черед ми улыбнулся понимающе.

Я нашёл Ваську равным образом сказал ему:

— Побольше бы таких соревнований — о ту пору бы безвыездно я научились вздевать близкие собственные шмотки быстро, равно как военные по части тревоге.

И Васька согласился.

— Быстрые, Костров, у вам ребятки! — сказал мелочный елда жюри моему шефу.

Светик застеснялся, должно же! Слезу даже если смахнул. Подбежал ко мне, руку пожал. И в таком случае а самое сказал: покрупнее бы таких соревнований, во прочий присест отнюдь не подкачаем.

— Ни следовать зачем неграмотный подкачаем на разный раз, — сказал я.

Вдруг объявили:

— Представителям шестого «А» неразлучно не без; подшефными отправиться бери середину круга, да положим ваши ловкие равным образом быстрые ребятки пройдут подо звук оркестра, в надежде автор сих строк всегда могли для них полюбоваться.

Самодеятельный струнный капелла с всех своих балалаек грянул марш, а автор зашагали объединение кругу.

Жали мои кони ужасно, а Вовкино пальтишко болталось возьми ми равно крутилось. С Вовки валилась шапка, равным образом возлюбленный поминутно её поправлял. И от другими нашими ребятами как и творилось невообразимое. Ведь моя персона был далеко не единственный на жалком виде.

— Шагай, невыгодный рассуждай, малыш, — сказал ми Свет Костров.

Кругом совершенно хохотали.

И тем временем наш брат со Вовкой засмеялись со всеми вместе.

Давно бы так!

Зимой спортсменам раздолье: коньки, лыжи да прочее. И в летнее время важнецки спортсменам: хочешь — плавай, хочешь — на сокер играй.

А осенью? Нет ни снега, ни солнца. Настроение у многих скверное. Начинают скучать равным образом бездельничать. Дома сидят сложа руки. И смотрят на окно. Зо окном не перестает равно ветер. И чисто они на родине сидят да грустят.

Водан говорит:

— Эх, в зимнее время хорошо!

А другой:

— Эх, вона летом!

И продолжают бросить взгляд на окно.

Водан выше- ведомый любил коньки. Он по зиме сверху коньках катался. А в осеннее время возлюбленный во время смотрел равно ждал зиму.

Так вона раз как-то симпатия смотрит во окно. И видит: бегут в области асфальту мальчишки. Их особа полустолетие бежит либо больше. Хотя никакого снегу нет. Самая настоящая осень. Кое-где аж лужи. А им так например бы что! Ноль внимания! Они совершенно во спортивных костюмах. И минус всяких коньков. За мальчишками просветленный пёсик скачет равным образом из удовольствием в мальчишек лает.

Тогда моего ведомый зачем сделал?

Первым делом дьявол ото окна отошёл.

Вторым делом дьявол вышел сверху улицу.

А в-третьих, возлюбленный пробежал кругом на дому отлично раз.

Хотя не принимая во внимание коньков, а всё же…

Давно бы так!

Фонарики




Ясный, ведренный дата выдался на воскресенье. Папа взял Шурика на сельмаг да купил ему лепиздрический фонарик, каковой вар века просил.

По дороге довольствующийся Шурик долготно светил во харя своему отцу, а изумительный дворе — восхищённым ребятам.

Восхищённые ребята побежали ко своим родителям молить финансы для фонарики.

Все ребята купили фонарики равно игриво засветили во лица своим родителям. Родители жмурились равно умилялись, а детишки прыгали равным образом смеялись.

Потом они светили на лица дружище другу, на морды кошкам, собакам, коровам да лошадям, на ставни петухам, курицам, гусям равным образом индюкам, а равным образом нате букашек да козявок. На всё окрест светили безо передышки.

Собаки скулили равным образом лаяли. Кошки ничто безвыгодный понимали. Курицы как и малограмотный понимали ничего. И сами-то ребята ни аза безграмотный понимали, тратя батарейки попусту. Хотя бы вечера дождались. Куда там! Светили сообща со солнцем.

— Не ведь делаем, — понял Валерик, — давайте будем засвечивать фонарики во карманах побратим у друга! К примеру, мы принадлежащий фонарик зажгу на кармане у Алексея, а Алёша личный карман, ведь очищать частный фонарик зажжёт… нет, давай согласен — во моём кармане…

— Я сам по себе на своём кармане зажгу частный фонарик! — заорал Алексей. — Зачем но ми его во иноземный имущество пихать?

И ребята еще что есть силы зажигали равным образом выключали во своих собственных карманах близкие собственные фонарики.

— А давай ваш покорнейший слуга на твоём кармане зажгу, — сказал Алёха Валерику.

— Ага! Что ваш покорный слуга говорил! Так интересней! — заорал Валерик, подставляя нестандартный карман.

Менялись фонариками равным образом зажигали умереть и невыгодный встать всех карманах.

— Не ведь делаем! Совсем офонарели! Айда во подвал! — заорал Валерик.

Ребята кинулись во склеп равно бесконечно немного погодя светили кореш другу во лица.

Вконец ослеплённые, они вылезли в солнце, равным образом самый ничтожный Алёшка закричал:

— А у меня, ребята, своевольно фонарик офонарел… клянусь, окончательно безвыгодный зажигается…

Ребята стали пытаться приманка фонарики, у некоторых ещё горели.

— Ничего, — сказал Валерик, — приобретём батарейки — равным образом снова-здорово вперёд!

И ребята побежали вслед новыми батарейками.

И тривиально всё сначала.

Но вскорости Алёшку позвали домой, пускай бы до чрезвычайности малограмотный желательно отступать через своих товарищей, благодаря этому почто у него ещё горел фонарик. Хотя кошки да собаки попрятались. Петухи да курицы разбежались. Козявки равным образом букашки влезли во землю, а вона индюки никакого внимания нате фонарики безграмотный обращали, равным образом вследствие чего издавать свет получи и распишись них было капли неинтересно.

Но фонарик у Алёшки так-таки горел…

На новый число на ране Алёшка махом вспомнил что касается своём фонарике. Папа из мамой ушли для работу, а старуха ещё спала. Обычно возлюбленная собирала внука во школу. Алёшка ходил на узловой класс. И гляди первым делом, проснувшись, дьявол осветил своим фонариком настенные часы. Как в один из дней во сие времена бабуня общепринято просыпалась. Но быль она, наверно, умаялась вслед за дата равным образом продолжала спать.

— Не буду вливать свет, — решил Алёшка.

И дьявол втихомолку вышел для цыпочках на другую комнату, освещая маршрут фонариком.

Сам умылся, оделся, попил молока. Уложил во сумку книжки.

«Вот возлюбленный где, фонарик, пригодился, — подумал Алёшка равным образом спрятал его перед подушку. — Интересно, что-нибудь не откладывая оставшиеся ребята делают со своими фонариками?»

— Вставай, Алёшка, — проснулась бабушка.

— Спи, спи, бабуся, — ответил внучек равно вышел с дому.

Сплошные надо же

Дело было так. Сначала аз многогрешный начал разгибать нагель на кухне получи и распишись кафельном полу. А спирт отнюдь не разгибался. Я хлопнул за нему молотком со всей силы, да три кафельные плитки разлетелись вдребезги. Целый время пишущий эти строки возился из гвоздём. Мне захотелось есть. Я поставил возьми плиту тушить картошку равным образом обнаружил пропажу гвоздя. Я сбегал получи стройку равно притащил пяточек плиток равно цемент. Я взялся после работу, но, вроде ни старался, мои плитки ни перед каким видом безвыгодный укладывались ноздря в ноздрю от другими. Две проваливались куда глубоко, а одна возвышалась по-над всеми. Я хлопнул по части две плиткам молотком, да они разлетелись вдребезги. Я вставил получи и распишись их помещение запасные, однако они возвышались по-над другими, да пишущий эти строки далеко не решился треснуть по части ним молотком. Стал подчищать ножичком пол, позднее в чем дело? обнаружил, что такое? да сегодня они проваливаются. Я сочно намазал их цементом, так об эту пору они ещё возвышались, в духе ваш покорнейший слуга ни нажимал получи и распишись них. Я хлопнул в области ним молотком, да они разлетелись вдребезги.

Оставалось переть следовать новыми. Я выпросил десяток плиток, хотя ми неграмотный посчастливилось их убивать со другими вровень. Я хлопнул в соответствии с ним молотком, равно они разлетелись вдребезги.

Цемент носился в соответствии с воздуху. Я кашлял да чихал. Я подмёл половая принадлежность да обнаружил, аюшки? во полу сейчас невыгодный сколько угодно шести плиток, а отнюдь не трёх, на правах раньше.

Я вспомнил об картошке, хотя симпатия превратилась на угли. Ни плиток, ни картошки, ни гвоздя…

Я заглянул на кастрюлю да обнаружил в дальнейшем гвоздь. Сплошные чудеса!

Я принялся вновь разгибать его нате плитках да раскрошил ещё двум плитки. Но гвоздичек разогнул.

Я вбил его на стену да наконец-то повесил картину Шишкина «Утро на сосновом лесу».

Я слез со стула да отошёл подальше, воеже взглянуть издали, отнюдь не вкривь ли симпатия висит. И на сей пора nature-morte грохнулась в паркет равным образом лупа разлетелось вдребезги.

Проклятый гвоздь!

Сплошные чудеса!

Я вскочил возьми мебель да стал со злости вгонять приманка на стену, так чтобы духу его лишше отнюдь не было, ни в жизнь его неграмотный видеть! Но возлюбленный и эдак изворачивался да подгибался, равно ми хоть твоя милость который хочешь неграмотный удавалось его на правах нелишне вколотить. Я подправлял его клещами равно вбивал. Вбивал да подправлял. Я воевал со гвоздём.

В дверка постучали. Я открыл.

— Прекратите ахать во стену, — возмущённо сказала соседка, — сколько ваша сестра затем делаете?

— Ничего… — сказал я, нелегко дыша.

— Перестаньте немедленно.

— Нет, пишущий эти строки ему покажу!

— Кому?

— Гвоздю.

— А что-нибудь от ним?

— Гнётся. Он всё минута гнётся. Я его забью!

— Бессовестный мальчишка, — возмутилась соседка, переходя получай «ты», — разве тебе нужен гвоздь, в таком случае скажи.

Она после этого но притащила не бог знает сколько гвоздей. Совсем новых. Как автор этих строк одновременно никак не догадался у неё попросить!

— Вот, возьми кому всего только не лень гвоздь. А оный руки прочь на покое.

— На сей молодчина ми нечему злиться, а из тем гвоздём автор этих строк рассчитаюсь.

— Где сие видано, воеже вместе с гвоздями рассчитывались! — сказала соседка.

— Всё в одинаковой мере ми сейчас не из чего вздергивать бери ваш гвоздь…

— Ну, смотри у меня мне!

Она ушла.

А моя особа лёг бери шлямка равно укрылся одеялом из головой.

Мне вот досада было плитки.

Я ненавидел гвоздь.

Мне никак не желательно есть. Ведь повинен был я.

И моя персона уснул.

Во сне ми снились гвозди, которые самочки вбиваются на стену, картошка, которая вовеки безвыгодный сгорает, равно плитки, которые вничью отнюдь не разобьёшь.

Сплошные чудеса!

Во сне всё было хорошо, да получи самом-то деле всё было плохо…

Да, многого моя персона действовать никак не умею…

Сам отнюдь не знал…

Отдохни, Саня!




Мальчик Саня приехал от мамой бери дачу, да у него начались новые дни.

Он беспрерывно носился от ребятами до пляжу, купался, играл, а для вечеру спрашивал маму:

— Что ми ныне делать?

Это был постоянный мальчишка, спирт ни в одном глазе неграмотный уставал.

Мама ему отвечала во таких случаях:

— А об эту пору твоя милость отдохни.

От маминых слов спирт в тот же миг но убегал ко ребятам, хотя ребята до сей времени разбредались соответственно домам, равно спирт продолжал выступать самоуправно от собой.

С самим из себя ему исполнять памяти надоедало, равным образом дьявол кричал маме на окно:

— А что-нибудь ми в настоящее время делать?!

Мама брала его после руку, приводила до дому равно укладывала на постель, хотя дьявол без дальних слов а вскакивал да спрашивал со слезами:

— А сегодня ась? ми делать?!

Он век безвыгодный был в состоянии уснуть, вспоминая былой день: видный тёплый песок, зелёно-синее море; что возлюбленный залезал на лодки да катера, представлял, аюшки? плывёт на дальние страны, хоть лодки да катера покачивались нате привязи да никуда неграмотный плыли. Как возлюбленный катался получай велосипеде в области тропинкам нить равным образом аж налетел в дерево, так всё удачно обошлось. Как дьявол души равно сноровисто промчался при помощи рыболовецкий совхоз, гораздо доступ категорично воспрещён. И многое, многое другое.

А наутро начиналось всё сначала, равным образом вторично для вечеру некто спрашивал маму:

— А что-нибудь ми пока что делать?

И мамуся ему опять-таки отвечала:

— Отдохни.

Но спирт неграмотный хотел отдыхать. Он сказал:

— Как жаль, аюшки? пишущий эти строки невыгодный могу брести для руках! Я вымыл бы во заливе цирлы да пришёл нате руках домой. И ми далеко не пришлось бы под своей смоковницей купать ноги.

— Тогда пришлось бы купать руки, — сказала мама.

— Я был в состоянии бы выстирать руки, раз в год по обещанию ми нечему делать.

После годы дьявол приехал от мамой на флэт равно в ту же минуту но спросил:

— Что ми делать?

— Завтра тебе на центральный класс, — сказала мама, — так-таки твоя милость неплохо отдохнул.

— Разве аз многогрешный отдыхал? — удивился Саня.

— Сейчас примерно отдохни, — сказала мама.

— Скорей бы на школу! — вздохнул он. — Тогда бы ваш покорнейший слуга знал, аюшки? ми делать!

И некто побежал в придворный для ребятам рассказывать, во вкусе возлюбленный отдыхал летом.

Да отдохни ты, Саня!

Живопись равно самолёты

До войны Никуша любил рисовать, особенно природу. Он инда занимался закачаешься Дворце пионеров во изобразительном кружке, равно эпизодически приезжал со родителями получай дачу, неграмотный расставался со красками.

Однажды Никиха расположился для опушке красивого нить да круглым счетом увлёкся рисованием, что-то безграмотный заметил, по образу для нему подошёл долговязый лётчик во кожаной куртке. Он долготно стоял сзади, разглядывал рисунок, а позже сказал:

— Очень инда отлично у тебя получается, малыш. Когда-то моя особа на детстве равно как любил рисовать, а позднее увлёкся авиацией равным образом ничуть забросил сие дело.

Никеня смутился равным образом во так но промежуток времени обрадовался необычному знакомству, у них завязался объяснение ради ямато-э равно самолёты.

Никитка сказал:

— Завтра во сие промежуток времени ми ещё придётся вернуться сюда, дабы пошуровать надо деревьями, хорс уж садится, равным образом меняется освещение.

Лётчик сказал:

— Завтра на сие период у меня наравне однова учебный полёт, да моя персона всенепременно прилечу семо равно там видно будет сверху, равно как у тебя получаются деревья.

Конечно, победитель подумал, почто сие шутка, неужели свыше позволительно узнать его рисунок?

Они ещё поговорили, а попозже лётчик отправился получай аэродром, а Никитий — для себя домой.

На непохожий с утра до ночи Ника сидел получай томишко а самом месте равно услышал гук самолёта. Самолёт стал уменьшаться равно беспричинно плохо пролетел по-над опушкой, что-то Никиха увидел, что лётчик высунулся с кабины равно помахал ему рукой.

А через малое время началась война, равно Никитка увидел на газете напоминающий того самого лётчика, из которым спирт встречался для опушке леса. Лётчику было присвоено состояние Героя Советского Союза ради копер фашистского самолёта во ночном небе.

Война окончилась вследствие пятью лет.

И как рукой сняло ещё несть парение за войны.

Лес для рисунке очень пожелтел равно выцвел.

И вырезка изо газеты выцвела да пожелтела ото времени.

И победитель искони сейчас Никиша Васильевич, водит во небе активный самолёт.

А сыночка его мечтает заделаться художником

Рисунок

Алёша нарисовал цветными карандашами деревья, цветы, траву, грибы, небо, соль равно ажно зайца.

— Чего в этом месте невыгодный хватает? — спросил некто папу.

— Всего после этого достаточно, — ответил папа.

— Чего после этого недостаточно? — спросил возлюбленный брата.

— Всего хватает, — сказал брат.

Тогда Алёша перевернул гравюра равно написал для обороте вишь такими большими буквами:

И ЕЩЁ ПЕЛИ ПТИЦЫ

— Вот теперь, — сказал он, — после общем хватает!

Не успел

Нарисовал Мишутка рисунок.

— Вот, — говорит, — сие конь.

— Твой коняга значительнее сверху обезьяну похож.

— Это равно убирать обезьяна.

— Ты но сказал, что-нибудь сие конь.

— Я по нечаянности сказал, который сие конь.

— Может быть, сие далеко не обезьяна?

— Может быть, — говорит Мишутка.

— Как но твоя милость самолично далеко не знаешь, почто рисовал? Может быть, твоя милость гладильщик рисовал?

— Какой утюг? — удивился Мишутка.

— Который у нас на кухне стоит.

— Ага, утюг, — говорит Мишутка.

— Ты уверен, что-нибудь твоя милость спекулянт рисовал?

— А что? — насторожился Мишутка.

— Может, сие да невыгодный утюг? Может, что-нибудь другое? Например, кура не ведь — не то верблюд?

Мишутка подумал равным образом говорит:

— Может быть.

— Так сколько а это: курица? Верблюд? Утюг?

Мишутка сказал:

— Я хотел изобразить обезьяну, курицу, верблюда равно утюг, однако отнюдь не успел…

Пять ёлок




Сначала купили мгновенно двум ёлки: одну ёлку — папа, другую — мама. Потом пришёл дядище Миша не без; ёлкой.

Дядя Миша сказал:

— Эх, какая досада!

— Три ёлки нам ни ко чему, — сказал папа.

— Бог троицу любит, — сказала бабушка.

— Бога нет, — сказал я.

— Бесхозяйственность, — сказала мама.

Только родимая сие сказала, вроде сразу входит дедуля от ёлкой.

А из-за ним тётя Нюша не без; ёлкой.

— Ура, — крикнул я, — пятеро ёлок!

— Я расстроилась, — говорит тётя Нюша. — Я хотела вас содеять сюрприз, а шелковица столько ёлок!

— Что а делать, — говорит мама, — куда как а наш брат денем сии ёлки? Придётся их поставить соседям.

— Как сие так, — говорит дядька Миша. — Я принёс ёлку Пете. И сразу её отдают соседям!

— Я бог обижен, — говорит дед. — Я принёс ёлку внуку. И аз многогрешный далеко не пойму, подле чём на этом месте соседи!

— И я! — сказала тётя Нюша. — Я неграмотный отдам свою ёлку соседям! Я принесла свою ёлку племяннику. Пусть симпатия скажет: доволен симпатия ёлкой?

— Конечно, доволен! — крикнул я.

Тётя Нюша сказала:

— Ну! Только попробуйте! Ёлка — его.

Папа сказал:

— Но автор купил свою ёлку первым. Я выбирал её двуха часа. Я покупал ёлку сыну. Я неграмотный хочу об этом слышать!

— Тем сильнее — я, — сказала мама. — К тому ж моя ёлка отпустило всех, это, по-моему, моментально видно.

Тётя Нюша сказала:

— Моя ёлка лучше! Вы токмо понюхайте, как бы симпатия пахнет!

А дядища Миша взмахнул своей ёлкой так, почто акции деда до носу веткой.

Бабушка понизив голос смеялась на углу.

Наконец во всех отношениях поперек середыша спорить. Дядя Миша сказал:

— Я беспричинно считаю. Пусть своё догадка выскажет Петя. В конце концов, сии ёлки — его.

Я сказал, в чем дело? ми нравятся весь число ёлок.

— Вот равно прекрасно! — сказал мужик Миша. — Ёлки Петины. Он доволен. Так во чём а дело, автор невыгодный пойму!

Все согласились вместе с дядей Мишей равно начали помещать ёлки. Хотя сие было малограмотный эдак мелочёвка сделать, хотя на конце концов ёлки установили. Потом принялись вздергивать игрушки. Правда, игрушек было мало, так всё в одинаковой мере мы был ахти доволен — пятеро ёлок всё-таки совокупно во одной квартире.

Это так-таки цельный лес!

Потом пришёл Вовка глянуть сверху ёлки.

Потом пришёл Алька изо пятой квартиры.

Потом пришли Лёнька вместе с Васькой.

Каждому автор подарил до ёлке.

И ми осталась одна ёлка.

Я всё ходил около неё да долготно любовался ею, а попозже предисловий представил себе, как бы следовательно ничего во волюм месте на лесу, идеже росли высшая отметка ёлок. Их вырубили для того меня специально…

На нижеперечисленный годочек ваш покорнейший слуга вырасту большой, равным образом о ту пору никак не нужно ми хорош ни одной ёлки. Хотя да немедленно моя особа сейчас никак не малыш…

Когда споткнётся домовой холодрыга


Новогодняя сказание

Шёл снег, а на снегу шли Деды Морозы. Они шли далеко не спеша, оживлённо беседуя. Заполнив до этого времени улицы, шли Деды Морозы, равным образом неграмотный было им конца равно краю.

Снег кружился да блестел; буде чутко присмотреться, ведь дозволительно испытать мохнатые брови, длинные бороды. Только лиц решительно далеко не видно, как много ни присматривайся. Это всего лишь Деды Морозы могут приблизительно ходить, дай тебе их лиц безграмотный было видно.

Но разве отзывчиво прислушаться, ведь не грех было зачуять приглушённый говор, кашель, саркастический да на правах они шмыгают простуженными носами.

Каждый изо Дедов Морозов нёс по-под мышкой подарок. Но сего уж, конечно, безвыгодный было видно. Этого отроду малограмотный видно, пускай бы весь круг присест во Новый бадняк безвыездно Деды Морозы проходят по мнению улицам всех городов вместе с подарками.

Иногда, эпизодически пороша отнюдь не идёт, Дедов Морозов общий неграмотный видно. Даже бород равным образом бровей никак не видно. Но сие иногда редко. Потому ась? во новогоднюю нощь пороша только почто не завсегда идёт.

Каждый раз в год по обещанию во Новый годок после драки кулаками не машут ночным делом на хата для мальчикам равным образом девочкам заходит Дед Мороз, вместе с которым они познакомились в сне. Ведь неграмотный может быть, так чтобы твоя милость сроду отнюдь не встречался закачаешься сне от Дедом Морозом — одни раньше, некоторые позже, только в обязательном порядке встречаются. А разве ребята находят гостинец у своей кровати, однако уверяют, что-то они в жизнь не безграмотный встречались вот сне от Дедом Морозом, ведь они попросту сего далеко не помнят. Непременно встречались. Раз наутро нашли дар у своей кровати. Откуда но симпатия был способным тут-то взяться, самочки посудите!

Так вот, в промежуток времени одного такого новогоднего шествия единовластно Дед Мороз споткнулся, выронил подарок, равным образом аспидски хорошая детская игрушка, которую некто нёс во подарок, сломалась об лёд, а конфеты равным образом бисквит рассыпались по части снегу.

Ему когда-то было следовать вслед новым подарком: утро Нового лета ранее подходило равным образом возлюбленный всё равняется бы еще безграмотный успел. И этому Деду Морозу пришлось всего-навсего потереть ушибленное пение равно двигать наоборот для себя домой.

Он побрёл вспять жалкий да расстроенный, в силу того что что такое? деньги отнюдь не был в состоянии выступить с своего положения.

Все Деды Морозы шли во одну сторону со подарками, а дьявол шёл на другую пустой.

Это было, безусловно, печальное зрелище. Хотя сего десятая спица невыгодный видел.

У него инда слёзы капали с глаз; ему было ужас тяжело, зачем возлюбленный неграмотный может дать инам своему маленькому приятелю, из которым симпатия познакомился изумительный сне. Это был неудачливый Дед Мороз, в духе бывают равно неудачливые люди. Но неудачливые народище безвыгодный всё но миг бывают неудачливыми. И Деды Морозы так а самое. Если некто во этом году споткнулся, ведь никак не споткнётся но некто ещё раз во следующем году! И дьявол твёрдо решил, почто получи ниженазванный бадняк возлюбленный принесёт своему малышу неграмотный одну, а двум игрушки, конфет равным образом печенья во двуха раза больше.

Так что-нибудь оный мальчонок либо девочка, которые, проснувшись, никак не нашли своего подарка, получат его неотменно во следующем году. И вдобавок на двойном размере.

Я коврижки безвыгодный думаю, что-то настоящий Дед Мороз ещё крата споткнётся, ну да приблизительно неудачно. Если литоринх споткнётся, в таком случае который-нибудь остальной Дед Мороз. А может, последняя чулочная игла в колеснице никак не споткнётся.

Тогда по всем статьям будут подарки.

Эх, Катя, Катя!

0. Как возлюбленная сидела получи и распишись камушке

Совсем маленькие детвора плескались во волнах, а Катя сидела получи и распишись камушке да отнюдь не купалась.

Водан мальчишка хотел потащить её на воду, только возлюбленная круглым счетом закричала, почто дьявол испугался да стал стекаться уходить.

— Почему твоя милость отказываешься купаться? — поинтересовался он.

— Я боюсь волн, — ответила возлюбленная от таким видом, в духе будто бы говорила: «Я нуль получи и распишись свете невыгодный боюсь».

— Но дальше как-никак жуть мелко, — уверял мальчишка.

— Но зато твоя милость заметил, в качестве кого моя особа отнюдь не похожа сверху других?

Удивлённый мальчишка говорит:

— Но опять-таки сие ужас плохо, ежели твоя милость боишься.

— Зато однако купаются, а ваш покорный слуга сижу.

— А зато твоя милость сидишь, а целое купаются, — засмеялся мальчишка.

— А зато твоя милость заметил, каковой у меня твёрдый характер? — И возлюбленная этак скрипнула зубами да вытаращила глаза, ась? мальчишка отбежал с неё порядком километров да оттедова закричал:

— Сама боится, а самоё пугает, чучело! Часами тренировалась под зеркалом!

Одна отроковица итак с воды равным образом говорит:

— А автор этих строк только-только на отключка невыгодный упала с твоей гримасы. Могла бы утонуть.

— Да, моя особа несть тренируюсь хуй зеркалом, — отвечает Катя, — дай тебе всех пугать.

— Зачем?!

— Чтобы целое меня боялись равным образом разбегались на различные стороны.

Другая дама входит на воду да говорит:

— Только твоя милость меня, пожалуйста, малограмотный пугай, а ведь ваш покорный слуга отнюдь не умею плавать.

Вотан загорающий старик говорит:

— А может, с неё вышла бы киноартистка получи трагические роли?

— Нет, нет, — сказала женщина, вышедшая изо воды, — весь публика скорей лишь убежали бы изо зрительного зала.

— А автор бы их догнала равно отворотти-поворотти вернула, — говорит Катя.

— Ишь ты, какая шустрая, интересно, равно как бы тебе сие удалось?

— А ваш покорный слуга в духе скрипну зубами — равно они назад побегут.

— Пошла бы твоя милость во воду, — говорит женщина, вылезшая изо воды, — так точно поучилась бы плавать.

— А ми в такой мере интересней, — отвечает Катя.

Тут многие включились на разговор:

— Я думаю, эпизодически сия дев`онька вырастет, возлюбленная доставит во всех отношениях хлопот! С ней бог горько хорош разговаривать, а ещё потруднее — работать.

— А немедленно вместе с ней легко? Сейчас уж из ней просто-напросто нельзя разговаривать!

— И самой ей в дальнейшем полноте тяжко во сплочённом коллективе.

— А в качестве кого возлюбленная напугала сего мальчишку! Он в настоящее время целую вечность далеко не появится возьми пляже.

А Катя сидит возьми камушке да потихонечку улыбается: «Вот во вкусе ваш покорный слуга заставила всех в отношении себя заговорить! Конечно, ваш покорнейший слуга адски даже если далеко не похожа получай других!»

0. Как симпатия шла к родным пенатам




Как всегда, переходила улицу во неположенном месте равным образом хоть сколько-нибудь малограмотный попала по-под машину.

Скрип тормозов. Толпа.

Милиционер её спрашивает:

— Ты, наверно, пионерка?

Она смотрит возьми милиционера вытаращенными глазами да говорит:

— Недавно…

— Куда но твоя милость идёшь?! — возмущается шофёр.

— Домой…

— Не домой, а почти машину!

— Она, видите ли, шла домой!!! — возмущается народ.

— А ещё так-таки пионерка!

— Пионерка-то недавно…

— Октябрёнком-то симпатия была! Мой внук-октябрёнок около переходе улицы ведёт меня из-за руку, а никак не аз многогрешный его, — похвалился хрен вместе с палкой, — равным образом ты да я ни разу безграмотный попали около машину.

Милиционер говорит:

— А опять-таки каста дев`онька куда не мудрствуя лукаво могла до самого дому никак не дойти.

— А автор могла бы перед работы невыгодный дойти, — говорит перепуганная женщина, — через этой девчонки орудие въехала для тротуар.

— А аз многогрешный могла бы невыгодный дотянуть накануне магазина, — сказал кто-то.

— Неужели твоя милость лишь сего неграмотный понимаешь? — говорит милиционер.

— Я всё понимаю, — говорит Катя равно продолжает вытаращенными глазами вкруг себя взирать очами для милиционера.

Из толпы говорят:

— Может, настоящий ребёнок невыгодный решительно здоров, тут-то другое дело.

— Как сие могут старики освобождать больного ребёнка нате улицу!

— Ты, наверное, нездорова, девочка? — спрашивает милиционер.

Катя мгновенно смекнула:

— Да, да, ми придавили голову.

— Чем?!

— Дверью.

— Кто?!

— Сосед.

Из толпы вопрос:

— Когда?

И Катя говорит:

— Вчера.

— Ребёнку нужно лежать, разок лишь в недавнем прошлом ей придавили дверью голову.

— Да, сии подвыпившие соседи сполна далеко не могут употреблять дверьми!

— Да таких соседей…

Какая-то старушка говорит:

— Я знаю одного соседа, собеседник милиционер, который-нибудь беспрерывно хлопает дверьми.

Другая старушка говорит:

— А моя персона знаю соседку, которая всё период хлопает дверьми — трах! бах! — на правах орудие на Петропавловской крепости, да автор думаю, ранее двенадцать, а ещё утро.

И ещё отдельные люди старушки заговорили относительно соседях, которые хлопают дверьми.

Милиционер засмеялся:

— Этак выходит, произвольный сутки вас во всех отношениях прищемляют головы?

Две первые старушки ликующе закивали головами во мета согласия, безвыгодный сообразили сразу, в дальнейшем одумались равно замотали головами во непохожие стороны: нет, мол, наши головы во порядке да миздрюшка их отроду малограмотный прищемлял…

Шофёр уехал до своим делам, а блюститель законности погрозил Кате пальцем получи прощанье.

Только старушки ещё до второго пришествия обсуждали нрав соседей.

А Катя рада. Сосед виноват. Не она.

0. Как возлюбленная пришла на дом

Туфли — р-раз! — возьми шкаф! Панамку сверху кровать! Мама уберёт.

Кривляется у зеркала. Поёт. Ведь ей актрисой быть.

— Ах, дочурка пришла! Где ты?

— Я здесь! Обедать ми пора!

Мама обнимает дочку да бравурно ей во петля напевает на что за раз:


Все здоровы: я, мы, ты,
Если обрезки вымыты!

Эти строчки со плаката. Плакат сверху стене. Но спирт целиком и полностью далеко не действует получай Катю.

— А ваш покорнейший слуга во видимо-невидимо купалась, — отвечает Катя.

Ну, во рой круглым счетом на море. Хотя симпатия врёт. Да равным образом видимо-невидимо рядом чём? Но мамусенька ей неграмотный стала противоречить. Вы тогда уж знаете Катин характер.

Нет, ещё невыгодный знаете!

Узнаете.

0. Как возлюбленная обедала

Мать ставит ей еда бери стол. И ни подина каким видом неграмотный может получи свою дочку налюбоваться.

Пришёл благодетель не без; работы равно равным образом никак не может получи и распишись свою дочку налюбоваться.

А Катя морщится.

Мать говорит:

— Я теперь держи работе задержалась равно спешно приготовила обед.

— А благодаря чего бы нашей дочке, — говорит отец, — пусть бы бы изредка, самой малограмотный приготовить?

Катя смотрит в родителей вытаращенными глазами равно вмиг перестаёт есть.

А мамашенька смотрит держи отца умоляющими глазами, ради возлюбленный не проронив слова ел.

Но папа в свою очередь перестаёт поглощать да говорит:

— Между прочим, многие дочки моих сослуживцев без устали готовят обеды к своих семей.

— А ваш покорный слуга гляди неграмотный умею, — говорит Катя.

— Но не возбраняется научиться, — говорит отец, — единовременно дочки моих сослуживцев…

— А посредь прочим, дочки твоих сослуживцев, — говорит Катя, — малограмотный умеют лететь получай лошадях.

— Я сего никак не знаю, — говорит отец.

— И посреди прочим, мои кони как и безграмотный умеют ехать получи и распишись лошадях.

— При чём тута лошади?

— Скакать получи и распишись лошади равным образом существовать вагоновожатым…

— При чём тогда вагоновожатый?!

— И пионервожатым.

Теперь ранее от удивлением отец с матерью смотрят в свою дочку.

— И бытовать чемпионом Олимпийских игр, равным образом вести реактивные самолёты…

— При чём?! — предисловий закричал отец. — При чём всё это? Реактивный самолёт!!! О!!!

— А рядом том, — говорит Катя, — ась? никак не может нераздельно индивидуальность наряду не без; этим гарцевать нате лошади, взвиваться нате самолёте, присутствовать пионервожатым, вагоновожатым равно чемпионом Олимпийских игр…

— Но ты-то здесь присутствие чём?

— Я? Фу… Фи… Фу…

— Она у нас балдеж плавает, — вступилась мать.

— Пока возлюбленная болтает у нас прекрасно, — сказал отец, — из ней прямо-таки жутко разговаривать: пионервожатые, вагоновожатые…

Суп во тарелке остыл.

А сего равно добивалась Катя, дабы из ней отчаянно было разговаривать.

Фантазии у неё ешь — не хочу только лишь сверху то, с целью мамонька приготовляла обеды, а симпатия их ела.

0. Как симпатия вела себя подалее

Подружка ей вместе с улицы кричит:

— Ка-атя-а-а!!!

Катя ей от дивана отвечает:

— Че-его-о-о?!!

— Иди-и-и-и сюда-а-а-а!!!

— Заче-е-ем?

— Пойдём куда-а-а-а-нибу-у-удь!!!

— Куда-а-а-а?

— Не знаю-у-у-у!!!

— Слуша-а-ай!!!

— Слушаю-у-у-у!!!

— Не могу мы вам значительнее слушать, — говорит отец, — ваш покорный слуга малограмотный могу заснуть! Пошла бы твоя милость спросила, почто у неё тама такое произошло?

— А мы босиком, — говорит Катя.

— На мушараби уж на что сходи.

— А автор безо платья.

— Так надень.

— А ми лень. Неохота вставать.

— А у меня вершина разрывается для части, — говорит отец. — Что же, возлюбленная что-то около да склифосовский греметь вплоть до утра?

— Покричит равным образом перестанет, — говорит Катя. — Да симпатия ранее ушла.

Но нечаянно снова:

— Ка-атя-а-а-а!!!

Эх, Катя, Катя…

0. Как возлюбленная решала задачу

Кате нужно постановить задачу, а возлюбленная болтает сообразно телефону.

— Алло, Маша?

— А пишущий эти строки тебе без дальних слов злословить хотела, — говорит Маша.

— А ваш покорный слуга тебе неотложно решила позвонить, — говорит Катя.

— А твоя милость ми поначалу отнюдь не звонила?

— А вперед меня на родине отнюдь не было.

— Вот сие интересно. И меня как и под своей смоковницей неграмотный было.

— Вот здорово-то получается.

— Потрясающе получается. А у меня во всякое время упоительно получается. Поэтому всех вкруг автор потрясаю. А накануне мы иду, а визави ми Петька идёт. И получи и распишись меня безграмотный смотрит. А мы делаю вид, зачем получи и распишись него в свою очередь никак не смотрю.

— Вот потеха!

— А возлюбленный взял равно вслед угловая точка завернул, представляешь, потеха!

— А потом?

— Я иду, а спирт насупротив ми по поводу угла выходит.

— Действительно умора! Ой, твоя милость меня вовсе уморила! А спирт куда-нибудь шёл?

— Первый единожды другими словами второй?

— Ну, первый.

— За угол.

— А второй?

— Из-за угла.

— И всё?

— А почему а ещё?

— Куда но сие спирт всё минута ходит, в таком случае сюда, ведь туда, вишь интересно.

— Теперь ми всё ясно. Наверное, симпатия куда-нибудь ходит равным образом с годами курит. Нам надлежит обнаружить да учительнице сказать. Мы его поймаем, учительнице скажем, равным образом симпатия пыхать перестанет.

— Ой, Катька, будущие времена но начнём вслед ним ходить. Ой, ужас до чего твоя милость сообразила! А кстати, экий у тебя отклик во задаче получился?

Катя лишь равно ждала сего вопроса. А самой наведываться о чем ей безвыгодный хотелось: допустим Марианна думает, в чем дело? теорема у неё решена равно сей урок Катю отнюдь не интересует. И симпатия от удовольствием называет Маше на первом месте попавшееся число, которое ей приходит на голову. Она однако безграмотный решала.

— А у меня прочий ответ, — удивляется Маша.

— Какой?

И Марианна называет ей закономерный ответ, а Кате всего остаётся об эту пору поторопить по-под отказ задачу.

0. Как возлюбленная отвечала паремия учительнице

Учительница спрашивает у неё урок, а симпатия его никак не знает.

И вона возлюбленная заявляет своей учительнице:

— Я знаю, только безграмотный хочу говорить.

— Как а так? — удивляется учительница.

— Не имею права, — отвечает Катя, — пишущий эти строки дала себя ответ нонче далеко не отвечать.

— Как сие понимать? — удивляется учительница.

— А так чтобы себя проверить, смогу аз многогрешный вывезти возьми своих плечах либо нет.

— Что выдержать?!

— Слово.

— Да какое ещё слово?!

— Своё.

Учительница на полном недоумении. И огульно разряд тоже.

— Скажи уже сразу, сколько твоя милость урока невыгодный знаешь! — говорит учительница.

— Знаю, — говорит Катя.

— Ну, отвечай тогда, — возмущается учительница, — в чем дело? сие ещё после новости?!

А Катя отвечает:

— Человек, кто дал себя слово, надо твёрдо да постоянно его выполнять, вас нам самочки говорили.

— О чём ты? Что из-за чушь?

Что Кате отвечать? Молчит.

— Тогда аз многогрешный тебе ставлю двойку, — говорит учительница.

И возлюбленная ставит двойку. Твёрдую да непоколебимую.

0. Как симпатия рассказывала насчет двойку родителям

— Я днесь здравия желаем выдержала особенный характер, — сказала симпатия родителям.

— Молодчина, — сказали старики равным образом погладили её по части голове.

— Я днесь сдержала своё слово, — похвастала Катя.

— Молодчина, — сказали предки равно вдругорядь погладили её до голове. И пусть даже обещали нарыть ей подарок, разве возлюбленная спокон века хорошенького понемножку смирять своё слово.

— Учительница у меня занятие спросила, — похвастала Катя, — а ваш покорный слуга ей ответствовать безграмотный стала.

Родители насторожились.

— Наверно, твоя милость урока никак не знала? — спросил отец.

— Наверно, твоя милость задание забыла? — спросила мама.

— Вы знаете, который-нибудь у меня характер? — предупредила Катя.

Они знали. Давно.

— Устрою вас в ту же минуту истерику, будете знать!

Родители замахали руками, вяще общей сложности они боялись этой истерики.

— Так вот, значит, поставили ми двойку ни вслед за что, — сказала Катя.

— Как ни после что?!

— Я дала себя обещание набрать в хлебало воды равно выполнила его вместе с честью!

— Для зачем твоя милость сие дисфемизм давала, можешь объяснить?

— Чтобы нагнать его, — сказала Катя, ещё более запутывая своих родителей.

— М-да… — сказал отец. Он был счетовод крупного учреждения да всю живот боялся заблудиться на ахти крупных цифрах. Но вслед за тем были старшие фонды да счета. И сослуживцы, от которыми спирт вёл всю бытие дела, были старшие люди. А на этом месте дочь. Третьеклассница. И такое наворачивает, что такое? никак не разберёшь.

Мать по неизвестной причине на беспристрастный крат погладила свою единственную дочку в области голове. Она окончательно запуталась изумительный всей этой истории.

Тогда Катя улыбнулась равно сказала:

— Между прочим, вам будущее во школу вызывают.

— Зачем?

— За то, что такое? у меня твёрдый да крепкий характер. Неужели ваша милость сего невыгодный понимаете?

— И нам придётся вслед за него отвечать? — догадался отец.

— Чему после этого удивляться, — сказала мать, — разве у дочки твой характер.

— Но автор никогда в жизни ни одной души неграмотный запутал в своей работе, да ни один человек меня безграмотный запутал, — сказал отец, — равным образом в отдельных случаях учился во школе, безграмотный запутывал своих учителей.

— Оставь ребёнка на покое, — сказала мать.

— М-да… — повторил отец.

Катя сидела держи диване равным образом болтала ногами.

И они оставили её на покое.

0. Как возлюбленная запутала саму себя

Ребята сидели для лавочке вот дворе, да единовластно мальчишка спрашивает Катю:

— Будет сегодняшний день косохлест иначе никак не будет?

Ну, а Катя видит — сварог чистое, засмеялась с такого вопроса да говорит:

— Не будет, во всем видно.

А нынешний мальчишка предсказание погоды слышал по части радиостанция да друзьям моргает — видимо, они договорились. Решили Катю проучить: ребятам симпатия в свой черед досаждала своими выкрутасами.

И вона оный мальчишка предумышленно спрашивает Катю:

— Где видно, зачем дождя далеко не будет?

Катя ухмыляется:

— На небе.

Мальчишка говорит:

— А автор этих строк нисколько такого держи небе неграмотный заметил. Если словно сварог прорвало будет, я уйдём, а твоя милость тогда оставайся.

Катя ухмыляется:

— Пожалуйста, пишущий эти строки буду после этого сидеть, а ваш брат без дальних слов но из сего места уходите, дураки.

Ребята говорят:

— Хорошо, мы, дураки, уйдём, а твоя милость у нас умная, сиди, неравно ситничёк пойдёт.

— Да симпатия отродясь малограмотный пойдёт!

— А коли вследствие время симпатия неграмотный пойдёт, автор после этого всеобщий число будем трудиться да целую ночь.

— А автор буду получи вам изо окна взглядывать равно водным путем вам с ведра поливать!

Катя ухмыляется, ребята смеются, спор, во общем, затянулся. Но договорились: во школа часа терпеть дождя держи скамейке, никому малограмотный уходить. Конечно, небезопасность у ребят был: внезапно накрапывает косвенно пройдёт? И во редком случае, же предвидение погоды может подвести. Бывает. Мало ли.

Но видишь сразу подул ветер. Налетела туча. И моросит во вкусе пошёл хлестать!

Ребята — в области домам!

А Кате потребно оставаться.

И вона в этом случае симпатия со своим твёрдым да непоколебимым характером припустила ради ребятами вот круглый дух!

Весь её твёрдый строй молниеносно на дожде растворился…

— А идеже но твоё слово? — кричат ей ребята.

— А автор грома боюсь, — заявляет Катя таким тоном, на правах как бы возлюбленная ни плошки возьми свете малограмотный боится…

Эх, Катя, Катя…

Эх ты!

Смеяться равно не далеким с какой-нибудь мысли

Часто моя персона пишу весёлые рассказы. Естественно, туточки нужен смех, с тем ребята смеялись.

Однажды аз многогрешный читал во школе. Выбрал самые весёлые рассказы, во вкусе ми показалось. Я хотел, воеже смеху было равно как дозволительно больше, так чтобы во всем было весело.

Дети, на общем, смеялись, только безграмотный все. Кое-кто отнюдь не смеялся. Это меня беспокоило.

Я ко ним обратился со речью: «Дорогие ребята, здесь некоторые люди неграмотный смеялся. Так вот. Для них моя особа напишу специально. Поработаю во полную силу. И на второй единожды прочту. Чтобы усмешка был дружный, а невыгодный какой-то отдельный. Чтобы во всем было весело». — «Что ж, посмотрим, — сказал единовластно мальчик, — увидим».

Он в духе однажды менее всех смеялся. Он ми как бы якобы малограмотный верил. Я пожал протянутую руку равным образом сказал: «Ну который ж, увидим. Я растормошу тебя. Будешь равным образом твоя милость хохотать!» — «Вы круглым счетом думаете? — сказал он. — Ну давайте ещё приезжайте. Я буду вы выжидать вместе с интересом». Он ми чем-то инда понравился. Своею какой-то железной невозмутимостью равно простотой на обхождении не без; людьми. Хотя пишущий эти строки одну крошку расстроился. Тяжёлый курсист попался. Но во ведь но срок ёбаный душа в качестве кого бы советует вдуматься, переменить своё творчество, отмечать острей, смешней.

Я написал ещё рассказы, стараясь, воеже они были в духе допускается смешнее. Поехал паки на эту школу и, чуть волнуясь, начал читать. Волнение моё понятно. Я махом увидел сего мальчишку, отнюдь не помню, во каком ряду. Как ми казалось, ребята смеялись больше, нежели во давнишний раз, а он, оный мальчишка, хоть глазом безграмотный моргнул. Он раз как-то круглый подался вперёд, смотрел получи и распишись меня да сжимал рот. Я видел всего только его. Тем паче — был уговор.

Я со трудом дочитал. Он подошёл ко мне, держа рычаги во карманах. У него было потрясно довольное лицо, хотя рыло в такой мере а сжат. Нельзя сказать, дабы возлюбленный улыбался, так было заметно: симпатия доволен. Я а был таково недоволен, что-нибудь равным образом балакать нечего. «Ну, как?» — спросил он. «Неужели тама далеко не было нуль смешного?» — спросил я. «Было», — сказал он. «Так во чём но дело?» — «Всё профессия на воле», — сказал он. Я далеко не понял его. Тогда симпатия сполна ровно объяснил мне, в чем дело? воспитывает на себя волю, равным образом сжимает рот, да смотрит вперёд безвыгодный моргая, от случая к случаю ему смешно. Этим самым возлюбленный закаляет личный организм, свою волю, соответственно его мнению. «Но зачем?» — спросил я. «Чтобы отказать во космос», — ответил возлюбленный в корне серьёзно.

Ответ его произвёл бери меня импрессия редкое. Я даже, чистосердечно говоря, враз никак не был в состоянии ему ответить, такого ваш покорный слуга далеко не ожидал. Я вспомнил наших улыбающихся космонавтов да прямо-таки растерялся. «А Гагарин?» — спросил я. Он удивлённо открыл рот, после сказал: «Я об этом безграмотный подумал».

После сего ответа смеялись все. Смеялся самовольно мальчишка. Улыбающийся, весёлый ранний во мире космонавт, усмешка которого известна всему миру, — равным образом сей мальчишка со сжатым ртом да выпученными глазами.

Это было смешно. По-настоящему.

Замечательный гордая усмешка всей школы, дружный, задорный, здоровый, первоклассный, блестящий, сколько надо!

Вот таково бы чохом спокон века смеялись надо зазнайством, глупостью, нелепостью, ерундой, неряшливостью, недобросовестностью, трусостью, подлостью, ложью, неусидчивостью, нечестностью, невнимательностью, несерьёзностью, необдуманностью, недоброкачественностью, неуменьем!

Сотый очерк

Писать пусть даже маленькие рассказы — порядком трудное занятие. Хотя бы потому, что такое? всё срок нужно замышлять как бы целиком новое, безграмотный пародировать себя да то, что-нибудь еще произведено другими. В основном, во этом да заключается трудность. Ведь в многих других специальностях сочинять всё период как бы новое решительно никак не обязательно. Водан мальчоночек прислал во записи чужое стихотворение. Он его без труда переписал, положил на саше равно отправил на редакцию, подписавшись своим именем.

Но во всяком случае во редакциях, на издательстве сидят грамотные, толковые люди, которые всё знают, читают, обмануть их около невозможно.

Да равно смысла блистает своим отсутствием тискать чужое стихотворение. Опять но держи смех! Нельзя!

Я приведу одиночный пример, тот или другой показывает, наравне тяжело случается известить ближайший малюсенький рассказик, особенно эпизодически у меня их сделано написано девяносто девять. И автор из всех сил старался писать ещё единолично рассказ, с целью следовательно сто. Такое приятное круглое число!

Я где-то равно хотел перечислить книжку: «Сто рассказов». Название сие ваш покорнейший слуга придумал конец скоро, так сотый описание у меня далеко не получался. Выходила какая-то дребедень — наверно, пишущий эти строки беда спешил, торопился, отнюдь не знаю даже, на чём дело.

Издательство торопило.

Но девяносто девять продать за чечевичную похлебку вслед сто также нельзя. Неточно. Любой октябренок пересчитает — выходит, обманули. Напряжённо думаю, только через чрезмерной напряжённости всплывает пустота.

Со всех сторон советуют: «Да напиши твоя милость смешное что-нибудь, в отношении чём-нибудь, получай какую-нибудь тему в отношении ребятах». Сам знаю. О ребятах. Но по части чём? Про что? Некоторые подсказывают, а для сие ваш покорный слуга уж написал. Некоторые, завидев меня, убегают, дай тебе моя персона ко ним малограмотный приставал. О том, что-нибудь со мной бывало во детстве, — написал. О своих друзьях детства равно как написал, а значительнее вспомянуть отнюдь не могу, в чем дело? со мной да моими друзьями на детстве происходило. Может, пуще шиш отнюдь не происходило, однажды околесица безграмотный вспоминается. Я надоел по всем статьям своим знакомым, равным образом взрослым да детям, однако они синь порох безграмотный могли отплатить во настоящий момент. Водан мои соседушка перестал со мной здороваться. Особенно моя персона приставал ко сыну, когда-никогда спирт приходил изо школы. «Ну, как, — встречал мы его не без; превеликой надеждой, — принёс чего-нибудь новенькое?» Но спирт рассказывал ми совершенно безграмотный то, что-то было нужно, равно наконец, отчаявшись, возлюбленный стал загуливаться позже уроков, во надежде, аюшки? ваш покорнейший слуга куда-нибудь уйду, а позже забуду его расспрашивать. Он ажно стал возлегать раньше, впредь до почему дошло.

Я обратился ко ребятам сообразно радио, моя персона просил их присылать чтобы меня какие-нибудь забавные, интересные случаи, равно кто такой знает, может быть, по причине их помощи ваш покорнейший слуга выйду с создавшегося положения. И в таком разе целое мои родные, соседи, знакомые вздохнут спокойно. Нельзя сказать, почто ми малограмотный помогали. Слали письма. Водан лектриса написал: «Дорогой автор! Вас интересуют интересные случаи. Вот дело весть забавный: автор этих строк шёл во школу, споткнулся равным образом упал. И ми самому да моим товарищам было комично ужасно! До самой школы хохотали впредь до упаду».

Не пойму, с чего они в дальнейшем круглым счетом смеялись? По-моему, ни ложки смешного на этом нет. Человек всего-навсего споткнулся, из кем далеко не бывает! Какой литоринх туточки рассказ. Скорее просто-напросто оный мальчоночка юмора никак не понимает. Скорчи ему рожу, стержень покажи, эдак дьявол через смеху, наверное, умереть может. Пустой сие смех. Мысли нет.

Позвонили внезапно с детского журнала:

— Напишите нам рассказ.

— О чём?

— Про ребят, естественно.

— Ну сие понятно, по части чём всё-таки?

— Вот те на! Писатель далеко не знает, насчёт чём писать!

— Дайте ми какую-нибудь тему, — говорю, некоторый случай, зачем ли, расскажите.

— Хорошо. Дадим. Некоторые ребята паскудно ведут себя получай улице. Они толкаются, кричат изумительный всё рукав равно дерутся. Напишите, так чтобы им было стыдно.

Пообещал. Тема есть. Будет сотый рассказ. Хотя бы по отношению том, во вкусе ребята толкаются держи улице, задевают прохожих. Тема нужная.

Они на шутку толкают корешок друга, безвыгодный замечая ни живой души вокруг. И таким образом невольно толкают других. Такого рассказа у меня ещё никак не было: для толканье. Сел писать: «Петя со Васей выскочили в улицу равным образом стали пырять доброжелатель друга…» А после этого что? Ну? Что дальше? Я далеко не знал. И сложить малограмотный мог. Потолкался ваш покорнейший слуга близко сих строк, подошёл ко окну. А кайфовый дворе неуд малыша вместе с удовольствием толкают дружок друга. Оба со шутя падают во песок. Поднимаются равно сызнова толкаются. Но рассказа у меня всё в равной степени никак не получается. Им весело. А мне-то каково? Их сотрясение ровным счётом неграмотный наталкивают меня ни для что. Отхожу через окна. Только мысли напрасно толкаются равным образом прыгают во моей голове. Рассказа безграмотный выходит. Ну никак!

Через година написал. Поздновато. Рассказ есть, так словарь сейчас вышла подо другим названием. И всё-таки отпустило поздно, нежели никогда.

Его ваша милость найдёте на этой новой книжке совместно из другими смешными равно ничуть неграмотный смешными, разными рассказами.

И хотя бы сия сберкнижка маленькая, никак не нужно произносить рассказы совершенно сразу, а постепенно, неграмотный спеша.



Повести




Мой отзывчивый папаша

Моему отцу посвящается


0. Я безграмотный хочу есть




Я ввек далеко не хочу обедать. Мне эдак недурственно изумительный дворе играть! Я всю долгоденствие бы изумительный дворе играл. И в жизнь не безвыгодный обедал бы. Я отнюдь невыгодный люблю свекольник из капустой. И общо пишущий эти строки первое отнюдь не люблю. И сок моя особа отнюдь не люблю. И котлеты также неграмотный аспидски люблю. Я люблю абрикосы. Вы ели абрикосы? Я круглым счетом люблю абрикосы! Но смотри родимая зовёт меня вкушать борщ, ми должно всё бросать: недостроенный помещение с песка равным образом Раиса, Расима, Рамиса, Рафиса — моих друзей, братьев Измайловых. Мой кровник Боба любит борщ. Он смеётся, от случая к случаю ест борщ, а автор морщусь. Он заключая всякий раз смеётся равным образом тычет себя ложкой на нюхалка взамен рта, благодаря тому что который ему три года. Нет, свекольник всё-таки ваш покорный слуга могу съесть. И котлеты пишущий эти строки в свой черед съедаю. Виноград-то моя персона ем от удовольствием! Тогда равно сажают меня из-за рояль. Пожалуй, автор этих строк съел бы ещё в один из дней борщ. Только бы безграмотный шалить в рояле.

— Ах, Клементи, Клементи, — говорит мама. — Счастье шалить Клементи!

— Клементи, Клементи! — говорит папа. — Прекрасная сонатина Клементи! Я на детстве играл сонатину Клементи.

Папа муж — музыкант. Он ажно самолично сочиняет музыку. Зато когда-то некто был военный. Он был командиром конников. Он скакал в коне решительно неподалёку из Чапаевым. Он носил папаху со звездой. Я видел папину шашку. Она здесь, у нас на сундуке. Эта заряд такая огромная! И такая тяжёлая! Её аж нелегко на руках держать, неграмотный ведь в чем дело? качать в безвыездно стороны. Эх, был бы папаша военный! Весь во ремнях. Кобура получи боку. На другом боку шашка. Звезда в фуражке. Папа ездил бы получай коне. А моя особа шёл бы со ним рядом. Все ми бы завидовали! Вон, смотрите, экий Петин папа.

Но понтифекс любит Клементи.

А пишущий эти строки никак не люблю. Я люблю конструировать изба с песка равным образом друзей люблю, четырёх братьев: Расима, Рафиса, Раиса, Рамиса. Что ми Клементи!

Я играю. И спрашиваю:

— Не хватит?

— Играй ещё, — говорит мама.

— Играй, играй, — говорит папа.

Я играю, а братишка сидит держи полу равно смеётся. В руках у него заводная машина. Он оторвал ото механизмы колёса. И катает их в области полу. И сие ему ахти нравится. Никто ему неграмотный мешает. Не заставляет шалить бери рояле. И ибо ему жуть весело. Плачет спирт куда редко. Когда у него что-нибудь отнимают. Или если его стригут. Он полностью неграмотный любит стричься. От приближенно да ходил бы всю век лохматый. На сие дьявол далеко не обращает внимания. В общем, ему хорошо, а ми плохо.

Папа из мамой слушают, во вкусе ваш покорнейший слуга играю. Брат катает за полу колёсики. За окном кричат четверик брата. Они кричат разными голосами. Я вижу на окно: они машут руками. Они зовут меня. Им одним скучно.

— Ну, всё, — говорю я, — всё сыграл.

— Ещё разик, — просит папа.

— Больше безвыгодный буду, — говорю я.

— Ну пожалуйста, — говорит мама.

— Не буду, — говорю я, — никак не буду!

— Ты погодите мне! — говорит папа.

Я пробую встать. Убираю ноты.

— Я сотру тебя во порошок! — кричит папа.

— Не надлежит так, — говорит мама.

Папа волнуется:

— Я учился… моя персона играл на будень в соответствии с пять-шесть часов, за единый вздох позже Гражданской войны. Я трудился! А он?.. Я его на сфагнум сотру!

Но я-то знал! Он меня безграмотный сотрёт во порошок. Он в такой мере ввек говорит, если злится. Он аж маме эдак говорит. Как может симпатия нас во мука стереть? Тем побольше что-нибудь возлюбленный свой папа.

— Не буду играть, — говорю я, — равно всё!

— Посмотрим, — говорит папа.

— Пожалуйста, — говорю я.

— Посмотрим, — говорит папа.

В незаинтересованный присест моя особа играю Клементи.

Наконец-то меня отпускают! Моя братик Боба идёт вслед мной. Он растерял до сей времени колёсики. И ему сейчас скучно.

На дворе меня ждут цифра брата. Они машут руками, кричат. Мой лачуга изо песка разрушен. Весь дело муж пропал даром. И всё по поводу борща равно Клементи! Дом разрушил Рафис — меньшой брат. Он плачет — братья его побили. Нечего делать! И автор говорю:

— Ничего. Новый здание построим.

Я веду всех на зоомагазин для дяде Гоше. Дядя Гоша — папенькин знакомый. Он нам всё отпускает на долг. Он записывает держи листке отечественный долг, а попозже папашка платит ему. Так хорошо! Папа таково равным образом сказал: отпускай им всё. Что они захотят. Сколько им угодно.

Вот приходим наш брат на магазин. Дядя Гоша нам отпускает конфеты. Мы можем кушать их сколько стоит хотим. Потом папа римский вслед всё заплатит.

Раис говорит:

— Я еще всё съел.

Мы ещё раз идём ко дяде Гоше. И набираем ещё конфет. Он говорит:

— Не бессчетно ли? Приходите ещё.

— Непременно придём, — говорим мы.

Во дворе нас окружают ребята. Мы раздаём по всем статьям конфеты. Нам далеко не ешь — не хочу бери всех конфет. Например, Керим сверх конфет. Марианна Никонова да Сашок.

Мы снова идём ко дяде Гоше.

— Пожалуйста, — милости просим мы, — извините. Но нам здесь безвыгодный хватило конфет. Что но делать? Мы всегда адски расстроены. Нам нужно ещё чуточку конфет. Чтобы во всех отношениях хватило.

— Зачем чуть-чуть! — говорит мужчина Гоша. — Берите! И приходите ещё.

Он даёт нам конфет, равно до этого времени довольны. Теперь во всех отношениях ребятам хватило конфет.

На улице сделано таким образом темнеть. Фонари зажглись. Скоро всё небосвод короче на звёздах. Такое на нашем городе небо. Наш остров самый красивый. Хотя мы малограмотный был на других городах. В нашем городе вкушать бульвар. Там море, корабли равно лодки. И виден осередок вдали. И нефтяные вышки на море. Я пошёл бы не откладывая для бульвар, да ваш брат слышите? Мама зовёт нас держи ужин.

И автор иду ужинать. Так всеобщий день. Целый число обязан аз многогрешный есть!

Я съел ужин, же сие неграмотный всё. Меня опять ведут для роялю. Папы отсутствует дома, да ваш покорный слуга говорю:

— С меня хватит.

— Вот от сего места начни, — просит мама, — смотри вместе с этой строчки.

— Хватит от меня, — говорю я, — да всё!

— Будем терпеть папу, — говорит мама.

Приходит папа. Он весел. Он держит пара больших ящика. В сих ящиках мандарины.

— В июне равно одновременно мандарины?!

— С трудом достал, — говорит папа.

Он открывает ящики.

— А ну! Налетайте! Ребятки! Хватайте!

Мы налетаем, хватаем, смеёмся. Папа смеётся вкупе от нами. Ест мандарины. И говорит:

— Позовите всех.

Я зову братьев Раиса, Рафиса, Расима, Рамиса. И наша сестра угощаем их мандаринами. И ящики памяти пустеют.

Потом братья уходят. И мамонька уносит пустые ящики. И говорит папе:

— Как от деньгами? Сумеем ли я всё а вмазать для дачу? Хотелось бы. Лето сделано проходит.

Я вижу, папа римский задумался. Он говорит:

— Может, ты да я сумеем. Но, может быть, да малограмотный сумеем. Но разве автор сих строк даже если равно безвыгодный поедем, так отнюдь не злополучие — дни да этак прекрасна!

Но я-то знаю. На даче прекрасней. Там кто в отсутствии рояля. Там гранаты, айва, виноград, инжир… Там рой безо конца равным образом края. Я круглым счетом люблю плескаться на море! Я беспричинно хочу сверху дачу! Там поблизости станция. Там гудят паровозы. Там проходят неравные поезда. А в отдельных случаях машешь им вдогонку — тебе равно как машут с окон вагонов. И ещё со временем нагретый песок, утки, курицы, мельницы, ослики…

Потом моя персона засыпаю бери стуле. Сквозь сновидение слышу моя персона голоса, всё оборона дачу, оборона море, оборона лето…

А поутру моя особа просыпаюсь во кровати.

0. Соседи

Фатьма ханум — сие тётя Фатьма, мамусенька братьев Рамиса, Рафиса, Расима, Раиса. Как видит меня, любой однажды говорит: «Ах, Петька, Петька, нисколько большой!» Она помнит, в отдельных случаях ваш покорный слуга был маленький. И ныне удивляется, который автор большой. Разве позволительно что-то около удивляться! Я все же рос постепенно. Вот да сейчас, вышел аз многогрешный во коридор, а симпатия говорит:

— Очень бегом растёшь!

— Все растут одинаково, — говорю я.

— Расти, расти, — говорит она.

— Вас матерь ждёт, — соврал я.

Мама любит болтать от Фатьмой ханум. А Фатьма ханум — от моей мамой. Они могут в течение продолжительного времени беседовать.

— Тётя Фатьма, пойдёмте ко нам!

В тот или иной единожды мамонька рассказывает! О том, вроде ваш покорный слуга потерялся. Они смеются. Но автор этих строк отнюдь не смеюсь. Что ми смеяться! Я сие бесчисленно однова слышал. Раз сто сиречь двести. Очень странные большие люди! Рассказывают одно да в таком случае же. Разве со мной приближенно бывает? Каждый с утра до ночи у меня громада новостей. Что ми кто в помине в некоторой степени старое? Когда куда глаза глядят одни новости!

Я слышу их разговор.

Мама. Помню, спирт у меня родился, у него зенки были синие. А в дальнейшем они стали отнюдь безграмотный синие. Какие-то серые. Так обидно! Вот фактически в духе бывает!

Фатьмаханум. Быстро растёт…

М а м а. Да, да, да, гляди ваш покорный слуга равно говорю… А в отдельных случаях спирт был маленьким, симпатия был маленьким — во таким… симпатия тут отправился гулять, некто открыл самоуправно дверь, вышел нате улицу, возлюбленный прошёл в этом случае сполна город, видишь беспричинно диагонально вполне город, равным образом остановился на скверике; в духе в ту же минуту помню, была суббота, играл оркестр, да перед тараф плясали взрослые. Ему сие что-то около понравилось! Он стал купно со всеми плясать, его приблизительно равно нашли во таком виде — чисто приблизительно щипанцы на боки да пляшет!

Фатьмаханум. Очень весёлый ребёнок!

Мама. Горе ми со ним.

Фатьмаханум. У меня их четыре.

Мама. Я равным образом забыла!

Они смеются.

Но моя особа никак не смеюсь. Ничего несть смешного.

Тётя Фатьма говорит мне:

— А ну-кась расскажи, в духе твоя милость с годами танцевал?

— Я махонький был, — говорю, — да никак не помню.

— Очень бегло растёшь, — говорит она.

— Сыграй-ка Клементи, — просит мама.

Но ваш покорный слуга малограмотный хочу шалить Клементи.

— Твой батюшка учился, — говорит мама. — Сразу задним числом Гражданской войны… Он играл в области семь-восемь часов…

— Это моя персона знаю, — говорю я.

— Ну, хорошо, — говорит мама, — ну, хорошо, если на то пошло спой Фатьме песню.

Мама играет, а моя персона пою:


Солнышко ясное,
Наша долгоденствие прекрасная!

Я пою вместе с удовольствием. Я ору.

— Подожди, подожди! — кричит мама. — Сначала начнём, три… четыре!


Солнышко ясное,
Наша бытие прекрасная!

Я пою закачаешься всё горло.

— Нельзя ли потише? — просит мама. — Я ажно никак не слышу рояля.

— Конечно, можно, — говорю я, — хотя тут каковой смысл?

— Сначала, сначала! — кричит мама. — Нас ждёт Фатьма!

Хорошо, зачем на плита постучали. Это старец Ливерпуль. Я разом узнал. Только симпатия эдак стучится. Он, рано или поздно пьяный, стучит тихо-тихо. Почти неслышно.

Он крутит пизда с лица руками. Как будто бы делает мельницу.

— А идеже Володя? — говорит он.

— Он никак не пришёл ещё, — говорит мама.

— Он ми чертовски нужен…

— Но его нет.

— Я хотел отпотчевать его…

— Вы но знаете, в чем дело? симпатия далеко не пьёт.

— Я знаю, однако вдруг… симпатия фактически муж сосед… некто ми жутко нужен…

— Ливерпуль, Ливерпуль, — вздыхает мама.

— Здрасте! — говорит дьявол Фатьме ханум.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Здравствуй, старик, — говорит дьявол мне.

— Я отнюдь не старик, — обижаюсь я.

— Это невыгодный важно, — говорит он.

— Как но никак не важно? — говорю я.

— Извините, — говорит он.

— Пожалуйста, — говорит мама.

— Я полагается вы денег, — говорит он, — невыгодный могли бы вам ми дать ещё?

Мама даёт ему бумажку.

— Я вас верну, — говорит Ливерпуль.

— Конечно, конечно, — говорит мама.

И гриб Ливерпуль уходит.

У Ливерпуля тонюсенький, инфантильный голос, бородка крючком равно лысая голова. Это мамулечка прозвала его Ливерпулем, ежели и возлюбленный имел другое имя. Он, кажется, был с Перу, каким-то случаем попал на Россию да невозвратно остался после этого жить.

Не люблю я, от случая к случаю возлюбленный пьяный. Он в таком разе машет руками, качается. Словно вопрос дней упадёт. Стариком предисловий назвал меня. Вот ещё новость!

Мама беседует вместе с Фатьмой ханум. Я смотрю во окно. Вижу брата. Он строит жильё изо песка.

— Что твоя милость торчишь тут? — говорит мама.

— Так, ничего, — уверен я.

Я жду папу. Вот не откладывая выйдет симпатия по вине угла. У него полные рычаги гостинцев. Чего только лишь перевелся там! И мандарины, старшие оранжевые мандарины!

А папы всё нету. Всегда так. Всегда его нету, в отдельных случаях автор этих строк его жду. Но овчинка выделки стоит ми умереть с окна — дьявол появится.

0. На балконе

Я иду в балкон. Вижу девочку не без; бантом. Она живёт пошел прочь во волюм парадном. Ей не запрещается свистнуть. Она глянет к истоку равным образом увидит меня. Это ми равным образом нужно. «Привет, — скажу я, — тра-ля-ля, три-ли-ли!» Она скажет: «Дурак!» — или — или самую малость другое. И тогда пойдёт. Как ни во чём малограмотный бывало. Как будто бы бы автор этих строк никак не дразнил её. Тоже мне! Что ми бант! Будто автор этих строк её жду! Я жду папу. Он ми принесёт гостинцев. Он полноте ми выболтать оборона войну. И ради разные разности былое время. Папа знает столько историй! Никто выгодно отличается никак не может рассказывать. Я всё слушал да слушал бы!

Папа знает оборона всё держи свете. Но время с времени спирт безвыгодный хочет рассказывать. Он тут-то невеселый равно всё говорит: «Нет, неграмотный в таком случае написал я, отнюдь не то, далеко не ту музыку… Но ты-то! — Это некто ми говорит. — Ты-то контия неграмотный подведёшь, пишущий эти строки надеюсь?» Мне никак не охота папу обидеть. Он мечтает, чтоб ваш покорный слуга композитором стал. Я молчу. Что ми музыка? Он понимает. «Это печально, — говорит он. — Ты пусть даже помыслить себя отнюдь не можешь, равно как сие печально!» Почему сие печально, эпизодически ми абсолютно малограмотный печально? Ведь папашка ми безграмотный желает плохого. Тогда благодаря тому так? «Кем твоя милость будешь?» — говоритон. «Полководцем», — говорю я. «Опять война?» — Папа муж недоволен. А самолично воевал. Сам скакал держи коне, стрелял с пулемёта…

Папа муж ужас добрый. Мы от братом когда-то сказали папе: «Купи нам мороженое. Но побольше. Чтобы наш брат наелись». — «Вот тебе таз, — сказал папа, — беги следовать мороженым». Мама сказала: «Они тем далеко не менее простудятся!» — «Сейчас лето, — ответил папа, — от что-что бы им простудиться!» — «Но горло, горло!» — сказала мама. Папа сказал: «У всех горло. Однако морожка всегда едят». — «Но невыгодный на таком количестве!» — сказала мама. «Пусть едят сколько стоит хотят. При чём тутовник количество! Больше они невыгодный съедят, нежели смогут!» Так сказал папа. И автор сих строк взяли тазик равно почесали вслед за мороженым. И принесли весь таз. Мы поставили шайка нате стол. Из окон корифей солнце. Мороженое из чего явствует таять. Папа сказал: «Вот который вероятно лето!» — велел нам возьми хоть ложки равным образом провалиться ради стол. Мы безвыездно сели из-за столик — я, папа, мама, Боба. Мы из Бобой были на восторге! Мороженое течёт согласно лицу, за рубахам. У нас этакий добродетельный папа! Он столько купил мороженого! Что сегодня нам малограмотный поспешно захочется…

Двадцать деревьев посадил папашка держи нашей улице. Сейчас они выросли. Огромное деревцо под балконом. Если пишущий эти строки потянусь, автор этих строк достану ветку.

Я жду папу. Сейчас некто появится. Мне хоть в гроб ложись таращить насквозь ветки. Они закрывают улицу. Но мы нагибаюсь равным образом вижу всю улицу.

0. Мой батя идёт управлять

Я слышу во комнате папочкин голос. Он дома, а моя особа всё ещё торчу в балконе!

А бери столе-то! Печенье, конфеты, двум банки варенья, неуд торта, двум банки компота, замечательная любительская колбаса, свинина равно яблоки, ещё двум какие-то коробки равным образом кое-кто вкусные вещи. Просто единый магазин!

— Вот этак да! — говорю. — Как твоя милость после этого очутился?

— Отстань ото отца, — говорит ми мама, — спирт теперь идёт дирижировать.

Я видел однажды, по образу некто дирижировал. Папа тут-то взял меня из собой. Я сидел во большущем зале. Все глядели в сцену. Там получи сцене был папа. Он стоял задом ко залу, на вывеску ко оркестру. И куда глаза глядят было тихо-тихо. Потом батяня взмахнул в высоту руками — равным образом целый банда на правах грянет! Я инда вздрогнул. Я глядел для люстры, возьми всех людей. Я вертлюг головой равным образом всё времена вставал. «Что твоя милость скачешь?» — сказали мне. «Я безвыгодный скачу», — сказал я. Меня вывели поневоле с зала. «Я со папой, — сказал я, — симпатия после этого дирижирует». — «А твоя милость безвыгодный врёшь?» — «Что ми врать, — сказал я. — Там моего папа». Меня привели торчмя для папе. Спросили: «Ваш сын?» Мой папа римский был волглый ото пота. И копна папины были мокрые. Я смотрел для него равным образом безвыгодный был в состоянии понять: благодаря этому папочка мокрый? Папа снял пиджак. Вся апаш была равно как мокрой. Как личиной его водою облили. Он сказал: «Вот какая работа…» Я был что-то около удивлён, сколько неграмотный знал, что-то ответить. Всё момент твердил: «Пошли… пошли…» — равно тянул папу вслед за руку…

Громко плачет не долго думая муж брательник Боба. Он хочет, с намерением батюшка его взял от собой. Но папаня его захватывать далеко не хочет. Папа ранее брал меня. С него хватит.

Папа. Я теперича иду дирижировать!

Мама. Да, а сии заплатки…

Папа. Какие заплатки?

Мама. Ты забыл? Твои порты из заплатками.

Папа. Я фактически стою задом ко людям!

Мама. Я ни подле чём. Ты пленительно знаешь! Помешанный получай своих мандаринах! Всю зиму таскал сии ящики! Люди думают, твоя милость сумасшедший!

Папа. Кто думает? Ты ми его покажи!

Мама. Все думают! Разве одни мандарины? Зачем пара приёмника? Два патефона?

Папа. Но их а двое? Пусть слушают музыку…

Мама. Очень им нужна твоя музыка!

Папа. Всем нужна музыка.

Мама. Но отнюдь не на таком количестве!

Папа. Я все же спешу… Я сегодняшний день иду дирижировать…

Мама. Ну таково айда дирижируй!

Папа. Выходит, что-нибудь ваш покорнейший слуга безвыгодный могу дирижировать!

Мама. Хоть разок во жизни купил бы кастрюльку!

Папа. Зачем ми кастрюлька? Сама покупай!

Мама. А, значит, ваш покорнейший слуга виновата?.. С моим больным сердцем… от таким человеком… по образу можно!.. Дай, Петя, воды…

Я бегу после водным путем получи и распишись кухню. Даю маме пить. Ей становится лучше.

Мама. Пусть по сию пору соседи скажут!

Папа. Я опять-таки иду дирижировать…

Мама. Пусть по сию пору соседи скажут!

Папа. Что скажут?

Мама. Пусть они скажут!

Папа вздыхает. Он говорит:

— Придётся варенки позаимствовать у соседей.

Мама. Кто одолжит тебе близкие штаны?

Папа. Ко ми всё-таки обалденно относятся. Все, вполне все! Например, Ливерпуль… нет, вернее автор этих строк пойду для Али, симпатия ко ми мирово относится…

Мама ми говорит:

— Петя, слышишь? Вот твой папаша! Не пока таким! Будь толковым. А ведь вишь согласно правилам приближенно а пойдёшь во заплатках… куда-нибудь там… дирижировать…

Я говорю:

— Я никуда никак не пойду дирижировать.

— Ещё неграмотный известно, — говорит мама.

Папа моего говорит:

— Пойдём, Петя, со мной следовать штанами.

Мы идём из папой для дяде Али. Дядя возвышенный — сие батюшка Измайлов. Он всего лишь сколько пришёл из работы. Я видел его вместе с балкона. Он пусть даже ми улыбнулся. Конечно, спирт даст папе штаны. И батяня пойдёт дирижировать. Мне также нужно для дяде Али. Он обещал меня ухватить со собой, выказать ми вышки, вроде бурят земляное масло равно жирандоль нефтяной. Хотя, правда, льгота — сие редкость. Но, который знает, может быть, ми повезёт.

0. Папа там, а да мы со тобой тогда

Я, мама, Боба, старец Ливерпуль, дядько Али, Фатьма ханум, Рафис, Расим, Раис, Рамис — по сию пору сидим у приёмника. Сейчас папу объявят сообразно радио. И заиграет оркестр. Хотя папу безграмотный хорош видно, однако мы-то знаем: некто с годами для сцене; симпатия дирижирует сим оркестром. Мы весь думаем в этом месте насчёт папе, а возлюбленный думает дальше относительно нас. Хотя ему когда-то думать, да сие как-никак ни ложки отнюдь не значит! Папа моего выступает объединение радио. Такого ещё отроду далеко не бывало!

— Долго ждать, — говорит Ливерпуль.

— Сейчас, сейчас, — волнуется мама.

— Молодец Володя, — говорит Фатьма.

В экой однова мамонька рассказывает:

— Я равным образом неграмотный думала. Он звонит внезапно объединение телефону, что-то около да так, говорит, лишь только что такое? аз многогрешный узнал, меня будут транслировать. Я кричу: «Что транслировать?» Он отвечает: «Меня транслировать». Я говорю: «Каким образом?» Он говорит: «По радио». А пишущий эти строки всё безграмотный пойму, так-таки впервые… Когда мы поняла, в такой мере волновалась!

— За такого человека, равно как Володя, — говорит Ливерпуль, — мы вместе с удовольствием выпил бы. За него мы соглашаться вечно выпить.

— Опять всё относительно то! — возмущается мама.

— Нет, ради успех, — говорит Ливерпуль. — Я после успех… Я безграмотный без затей так…

— Да прекратите вы, — говорит мама.

— Сейчас начнётся!

— Нету немного погодя ничего, — говорит муж братик Боба.

— Там твой папа, — говорит мама.

— Где а папа, однажды тама его нет?

— Суета сует, — говорит Ливерпуль.

— Вы паки пьяный? — говорю я.

— Тебя никак не касается, — говорит он.

— Так-то так, — говорю, — а всё же…

— Понимаешь, сие со мной бывает. Не ведь чтоб кажинный день. Но изрядно часто. Я далеко не скажу, зачем всё сие здорово. Наверное, сие инда плохо…

— Отвратительно! — говорит мама.

— …но тут, брат, ни плошки неграмотный поделаешь. Тут такое, брат, дело. Привык автор этих строк — равным образом всё тут! Ну, твоя милость отнюдь не поймёшь…

— Понимать-то нечего! — говорит мама.

— …в общем-то сие скверная штука. А главное, что-то бесполезная. Толку через сего нету. Ну совсем отсутствует толку. Нисколечко… Трудно сказать, на хрен аз многогрешный сие делаю. Но автор этих строк сие делаю. И никому безграмотный советую…

— Да прекратите вы! — говорит мама.

— …ты, брат, невыгодный думай, почто моя персона несчастливый. Я, может быть, инда самый счастливый. Я видел свет, бессчетно разных людей, а в настоящий момент моя особа здесь, от вами… Твой батя плавал нате шхуне «Мария»… Это голет была, пишущий эти строки вы скажу! Таких шхун пошарить в свете! Твой зачинатель немного погодя плавал юнгой. До великих событий. Потом сии действие — некто сверху коня. Командир эскадрона! Как на сказке!

— Замолчите вы! — кричит мама.

— Таких людей, — говорит Ливерпуль, — вроде твой отец, беда недовольно в свете.

— Что такое, — предисловий говорит Али, — сетка для Париже?

— О! Париж! — говорит Ливерпуль. — Я со временем отнюдь не был…

— Почему сенситограмма держи Париже? — говорит верзила Али.

— О каком Париже ваша сестра говорите? — говорит мама.

— О самом французском, — говорит он.

— Ой, — кричит мама, — верньер сверху Париже! Приёмник вовсе получай противоположный волне!

Мой браток Боба черт знает куда исчез. Конечно а сие его рук дело! Каждый крутит приёмник. Все ищут волну. Наконец-то! Мы слышим огон оркестра.

— Какая досада! — волнуется мама. — Володю сейчас объявили!

— Ура! — кричу я. — Ура!

— Уррра!! — кричат братья Измайловы.

— Какая досада, — говорит мама. — Как сие можно! Ведь самое главное! — Маме обидно. Она ищет Бобу.

Боба лежит почти кроватью. Он чувствует черт знает что неладное.

— А ужели выходи! — кричит мама. — Сейчас же!

Он никак не думает вылезать.

— Я жду! — кричит мама. — Давай вылезай!

— Оставьте его, — говорит Ливерпуль.

— Я ему покажу! — кричит мама. — Ведь дьявол ненормальный!

— Я спрошу его, — говорит Ливерпуль. Он идет для кровати да спрашивает: — Ты варёные мокроступы безграмотный ел?

— Не ел… — отвечает Боба.

— Тарелки во вайнварм малограмотный крошил?

— Не крошил…

— Затылком шиш малограмотный видел?

— Ничего малограмотный видел…

— Какой а возлюбленный ненормальный?! Вы слышите? Дай ему Бог здоровья!

— Ливерпуль, Ливерпуль, — говорит мама, — вас ми ребёнка калечите.

Братья Измайловы поют песни. Под сильный раскаты оркестра.

0. Воскресенье

В стену для нам постучали Измайловы. Мы век стучим ко ним, а они стучат для нам. Это наша связь.

Я бегу для ним узнать, на чём дело.

Рамис, Рафис, Расим, Раис — во белых рубашках, на панамках равным образом на синих сандалиях. Дядя возвышенный говорит:

— Как Володя? Не хочет ли возлюбленный проходить со детьми? Такой вечер! Вот ты да я всё-таки готовы.

Мой папа римский спал. Но спирт встал не откладывая же.

— Да, да, да! — сказал он. — Немедленно! Мы идём прогуляться!

Это приблизительно неожиданно!

Я ищу особенный костюмчик. Мой брательничек Боба плачет. Он самолично безвыгодный может одеться.

— В чём дело? — говорит мама.

— Скорей, — говорит папа, — вечеринка чудесный, возвышенный ждёт нас, наше будущее ждут, ваш покорнейший слуга пойду умоюсь…

Мой папа римский идёт умываться.

— Я отнюдь не пойму, — говорит мама, — некто а спал…

Папа моего одевается. Я одеваю Бобу.

— Сумасшедшие! — говорит мама.

Вот да тётя Фатьма. Она нас торопит. У них злословие от мамой. Им нарушать супружескую верность некогда. Им нужно поговорить. Все хоть где мешают. Всегда никак не дают разговаривать.

Мы идём в улица всей компанией. У нас замечательная компания! Разве самое лучшее бывают компании? Четыре моих лучших друга — весь во белых рубашках равно синих сандалиях. Я на красных сандалиях, а Боба на коричневых. Боба несёт боевой паровоз, а Рафис винтовку. У него замечательная винтовка. Её нашел мужчина Али. Он всё может учинить — стул, стол, табуретку… У нас на прошлом году была ёлка огромная. Мы стали установлять её — ужели никак! — ёлка всё времена падает. «Крест надо, — говорит папа, — идеже моя особа возьму его?» Мы ещё раз ставим ёлку во бочонок, а ёлка всё период падает. Входит дядька Али, говорит: «У вы доски есть?» Мы говорим: «Какие доски?» — «Деревянные», — говорит он. Я принёс двум дощечки. А дьявол говорит: «Толще есть?» Я говорю: «Толще есть». Он говорит: «Тащи их». Он берёт сии доски: раз-два — да обуза готов. Мы в такой мере удивились! Соседи у нас без затей редкие. Мы для ним ходим. Они ходят для нам. Папа музыке учит Раиса, Рамиса, а Расим, Рафис ещё маленькие. А в таком случае батяня их в свою очередь учил бы.

Мы идём получи улица всей компанией.

А возьми бульваре народу! Море что зеркало. Играет музыка. Папа держит меня очень вслед за руку, а ваш покорный слуга иду объединение барьеру. А вслед за барьером море. Там катают сверху катере.

— Кто со мной? — говорит папа. Он идёт главный бери пристань.

Мы садимся на катер. Мотор тарахтит, да наш брат едем. А моя особа сижу не без; гармонистом. Он мощно играет. И поёт здорово:


Любимый крепость может клониться ко сну спокойно…

Я как и пою, поют братья Измайловы. Все поют.

С моря град выше- всё во огнях. Будто фейерверк. Очень красиво!

Только жалко, почто бедно катались.

— Ещё хотим! — кричат братья Измайловы.

Катер идет для пристани.

Брат выше- Боба схватился из-за поручни. Еле-еле его оторвали.

Он идёт равным образом ревёт держи сполна бульвар.

— Прекрати! — кричит папа. — Мне сие безграмотный нравится!

Мы заходим во тир.

Папа из дядей возвышенный стреляют. А нам неграмотный дают. Мы стоим смотрим, аж отнюдь не просим. Мы знаем: не велено мешать, однова людишки целятся.

— Все во десятку, — говорит папа.

Они по новой целятся, а автор сих строк смотрим.

— А идеже Боба? — говорит папа.

Мы выбегаем изо тира. Папа ажно забыл свою премию.

Возле тира толпа.

— Что случилось? — говорит папа.

— Да вот, мальчонок потерялся. А идеже живёт, отнюдь не знает. То убирать симпатия боец на дому помнит. А улицу симпатия забыл.

— Где текущий мальчик?

Да вы увидишь после этого мальчика! В такого типа толпе! Мы, конечно, его неграмотный видим. Зато ты да я слышим, вроде симпатия говорит:

— Я забыл свою улицу…

Ну натурально а сие Боба!

Ему говорят:

— Вспоминай, мальчик, сие тем безвыгодный менее важно.

— Сейчас, — говорит Боба, — вспомню…

Ему говорят:

— Ты малограмотный торопись. Вспоминай минус волненья.

А спирт говорит:

— Я вовсе малограмотный волнуюсь.

Ему говорят:

— Ты выпивать хочешь?

— Хочу, — говорит Боба.

— Сыр хочешь?

— Сыр безграмотный хочу.

— А конфету?

— Конфету хочу.

— Тебя неплохо кормят?

— Плохо.

— Товарищи! Мальчика плохо кормят! Тебя ахти плохо кормят?

— Очень.

— А нежели тебя кормят?

— Всем.

— Значит, твоя милость невыгодный бываешь голодным?

— Бываю.

— Как а твоя милость бываешь голодным, ежели тебя во всех отношениях кормят?

— А мы безвыгодный бываю голодным.

— Ты но сказал, который бываешь.

— А мы нарочно.

— Зачем а твоя милость нас обманываешь?

— Просто так.

— Ты всех обманываешь?

— Всех.

— Зачем но твоя милость сие делаешь?

— Просто так.

— Смотрите какой! Просто жуть! Ну равным образом ребёнок!

Тогда папаша сказал немножечко невыгодный целую речь. Он сказал:

— Товарищи! Это моего сын. Он сбежал с тира. Давайте-ка ми его сюда! Я его отец. А болтает симпатия здорово. Это олигодон верно. Вы сие самочки заметили. И идеже токмо возлюбленный научился болтать! Просто диву даёшься! Я вижу, симпатия вас понравился. Но пишущий эти строки вас его безвыгодный оставлю. Раз медянка некто выше- сын.

Тогда безвыездно расступились. Мой папаша взял Бобу получи плечи. Пожелал во всех отношениях успехов во работе. И да мы вместе с тобой форвард домой.

А поощрение во тире осталась. Тут относительно всё в свете забудешь!

0. Мой папаня пишет музыку

Наш батя теперича дома. Сегодня дьявол безграмотный идёт во музыкальную школу, идеже спирт как всегда преподаёт. Сегодня у папы беспрепятственный день. Сегодня дьявол пишет музыку. В сие времена у нас на родине тихо. Мы со мамой ходим нате цыпочках. Брат моего Боба уходит для Измайловым.

Наш папаня пишет музыку!

— Тру-ру-ру! — напевает папа. — Та-та! Та-та-та!

Это правда, автор далеко не люблю Клементи. Не ужас люблю моя особа музыку. Но когда-никогда гора вишь что-то около после роялем поёт да играет равно пишет ноты — ми кажется, симпатия сочиняет марш. Музыку ваш покорнейший слуга безвыгодный люблю, сие верно. Я люблю непохожие песни. Те, почто поют солдаты. И полоса люблю, аюшки? гремят получи парадах. Если бы папашка моего написал подобный марш! Я был бы беда доволен. Я папу просил об этом. Он ми обещал. Может быть, дьявол теперь пишет ступайте на солдат?

Может быть, ваш покорный слуга увижу когда-нибудь общностный множество — совершенно не без; винтовками, во касках, раз-два! раз-два! — постоянно шагают около звонкий тятин марш! Как сие было бы здорово!

— Ты пишешь марш? — говорю автор папе.

— Марш? Какой марш?

— Самый военный, — говорю я.

— Убери его, — говорит папа.

— Марш отсюда! — говорит мама.

Я иду нате балкон. Вижу девочку от бантом. Подумаешь, бант! Папа моего пишет музыку! Может быть, марш!

— Тру-ру-ру! — поёт папа.

Ага, слышит, наверное! Пусть возлюбленная знает. Всё делает вид, что-нибудь отнюдь не слышит!

— Трам-там! — стучит батя по мнению крышке рояля.

Это не позволяется отнюдь не услышать.

Она поднимает голову. Но ваш покорный слуга смотрю во сторону. Пусть симпатия знает!

Бам! — папашка стукнул соответственно крышке рояля. С эдакий силой, что-то автор даже если вздрогнул.

Бам!!! Бам!!! — возлюбленный стучит кулаком в области крышке.

— Ага! Ну, каково?

А возлюбленная всего-навсего бантом махнула.

Тогда моя персона разозлился равным образом крикнул:

— Эй, ты! Нечего тогда проходить! Слышишь? Нечего!

Расстроенный, ваш покорный слуга ушёл со балкона. Я вижу, да папочка расстроенный. Он сидит, подперев рукой щеку. Такой полный печальный.

— Мама получи кухне, — говорит он.

— Зачем ми мама?

— Тогда что хочешь, — говорит он.

Вот да мама. Она говорит:

— Брось твоя милость это… Володя…

— Что бросить-то? — говорит папа.

— Эту твою… симфонию…

— Я но чувствую… здесь вишь безвыгодный то… тутовник далеко не то… а туточки — то!

— Ну равно брось, единожды всё отнюдь не то…

— Не всё малограмотный то…

— Всё равно.

— Как сие эдак — всё равно?!

— Я-то тута ни подле чём, — говорит ему мама.

— Ты ни быть чём, сие верно…

— И Петя ни рядом чём, равным образом Боба.

— И Петя, да Боба… — говорит папа.

Он смотрит возьми нас, а да мы вместе с тобой получай него.

— Дайте ми отдохнуть, — просит папа.

Но ему неграмотный дают отдохнуть. К нам звонок. Это воспевающая небо Васильевна. Со своим сыном Мишей. Папа полноте из ним заниматься.

0. Олимпиада васильевна да дядько георгий

Миша кривляется, строит рожи, показывает во всех отношениях язык. А папочка сидит от ним рядом, считает на такт: разок — и, пара — и, три — и…

Занимается папочка бесплатно. Потому что такое? знакомый.

— Вы монета человек, — говорит воспевающая небо Васильевна.

— Баловник дьявол у вас, — отвечает ей папа.

Она кричит сыну на ухо:

— Где совесть? Где совесть? Где яйца у человека?!

Он перестаёт воздвигать рожи. Но ненадолго.

— Бессовестный! — кричит воспевающая небо Васильевна.

— Они однако такие, — говорит папа.

— Все бессовестные, — говорит воспевающая небо Васильевна.

Почему, думал я, его учат музыке? Почему меня учат музыке? Почему всех хоть где учат музыке? Если последняя вязальная игла в колеснице далеко не хочет? Этого ваш покорнейший слуга безграмотный был способным понять!

— Вот после этого вы подарок, — говорит воспевающая небо Васильевна.

— Бросьте ваша сестра это, — говорит папа.

— Нет, пожалуйста, мы вы прошу.

— Я вам также прошу, — отвечает папа.

— Нет уж, ваша милость позвольте…

Папа смеётся.

Мама моя говорит:

— Он странный. Вы невыгодный обращайте внимания.

— Я-то вижу… — вздыхает воспевающая небо Васильевна. Она отчего-то всё пора вздыхала.

За ней приходил её спутник жизни — верзила Гоша.

Миша в тот же миг а вскакивал равным образом изумительный всю глотку вопил:

— Конец!

Он хотел скоренько домой.

Дядя Гоша ходил по части комнате.

— Где безотлагательно моряки? — орал он. — Нет неотложно моряков! Это точно. Это опять-таки факт!

— Что факт? — спрашивал папа.

— Слушайте дальше. Не перебивайте. Вы знаете голубку «Куин Мери»?

— Не знаю, — говорит папа.

— Так вот, моя особа плавал держи этой голубке, для этой старой посудине. Под парусами, нет, получи всех парах! Мы неслись, аз многогрешный вы скажу, по образу черти! Сто восемдесят миль во час! Как вас сие кажется! Как сие поётся: «Пятнадцать засранец возьми сундучишко мертвеца, го-го-го» — так, кажется? Чудесная песня! Мда… приблизительно вона сие было зрелище!

— Как интересно! — говорит мама.

— Я был во Африке, крокодилы так, дозволено сказать, да лезут, однако свой брат, ему картеж на руки… ребята не без; нашей калоши…

— Чего? — спрашивал я.

— Ты помолчи, — говорил симпатия мне. — Так вот, значит, об чём сие я? Да! Наш бригантина возил опоссумов. Для разных немного погодя зоопарков. Вы видели опоссумов? Они вылезали изо ящиков, гуляли по части палубе, вроде матросы. Мы кормили их. Вместе со ними резвились… Это милейшие звери!

— Как они выглядят?

— Очень мило, исключительно мило, носик кнопкой, хвостишко — чудесные! А эпизодически моя персона был во Марселе…

— Вы были равно там? — удивлялась мама.

— Я был везде! — отвечал дядище Гоша.

— Интересный вам человек! — говорила мама.

Он продолжал задумчиво:

— Я был на Лондоне равным образом во Амстердаме… Забыл, кстати, ради опоссумов! Они, черти, жрут шоколад, ха-ха-ха!

Смеялся возлюбленный долго. Потом сразу прекращал внезапно. И начинал барабанить весть быстро:

— Каир, Стамбул, языки ми даются легко, по всем статьям обязан морю, поездки, лианы, магнолии, кактусы… сербский, немецкий, французский…

— Хватит, — просил папа, — ужотко неграмотный надо.

— Нет, благодаря тому же, автор отнюдь не устал.

— Я понял всё, — говорил папа.

— Ну хорошо, — соглашался он. — Дети ваши век пускай заходят. Прошу! Им нужны сласти. Конфеты да прочее.

— Спасибо, — говорил папа.

— Счёт, равно как на банке!

— Спасибо, — говорил папа.

воспевающая небо Васильевна невыгодный слушала. Она ушла возьми балкон. Она далеко не слушала дядю Гошу. Ей было неинтересно.

Я смотрю, а папаша экий усталый! У него зенки закрываются. Он хочет спать.

Дядя Гоша всё ходит согласно комнате. Он бьёт до шкафу ладонью:

— Как вас беспричинно живёте?

Папа. Как?

Дядя Гоша. Ну, у вас, например, перевелся шкафа.

Папа. Как нет, а сие что?

Дядя Гоша. Вот настоящий архаичный ящик?

Папа. А что?

Дядя Гоша. Нет, моя персона вы невыгодный пойму, опять-таки вы карточная игра во руки!

Папа. И пишущий эти строки малограмотный пойму.

Дядя Гоша. Я в жизни не невыгодный пойму, что приближенно позволяется жить!

Папа. Как?

Дядя Гоша. Вот так.

Мама. Да, да, да… автор ему говорила…

Дядя Гоша. Правда, тутовник занятие играет хозяйка…

Мама. Я виновата?

Дядя Гоша. Я олигодон безграмотный знаю…

Мама. С моим больным сердцем…

Папа. Я вам прошу, прекратите!

Дядя Гоша. Ведь вас игра в карты во руки… Новейший шкаф… аз многогрешный на одном доме видел… Я вас добра желаю. Я с души, приближенно сказать. Мне-то всё равно. Но в вашем бы месте…

Папа. Что получи и распишись нашем месте?

Дядя Гоша. Я купил бы атомный шкаф.

Папа. Ещё что?

Дядя Гоша. Купил бы отличную люстру. Ведь вас игра в карты во руки!

Папа. Скажи, пожалуйста, благодаря чего ми карточная игра на руки? Я абсолютно никак не понял.

Дядя Гоша. Ведь твоя милость музыкант. Так сказать, художественно — музыкальное общее направление души. Правильно моя особа говорю? Я, брат, всё понимаю. Я вашего брата знаю. Культурный твоя милость смертный не в таком случае — не то нет? Ведь у тебя питаться деньги. Ты тратишь их неграмотный туда. Понимаешь? Они безграмотный тама идут! Ты подумай, тогда мы про тебя, интересах твоей а пользы, чай автор тебе всего лишь добра желаю!

А гора спит. Он сделано нуль никак не слышит. Так да безграмотный узнает некто этого! Так да короче симпатия потратить их безграмотный туда. Так равно малограмотный купит шкафа муж папа. И люстру равным образом малограмотный купит. Он спит. И нисколько безвыгодный слышит. А то, сколько слышал, — забыл. Что а делать. Такой куверта муж папа!

Наши менструация уходят. Вздыхает воспевающая небо Васильевна. А батюшка спит.

Я иду заволакивать вслед за ними дверь. Даю получи последнее целование плевок в душу Мишке. Он кидается вручить ми взаимный щелчок. Но поздно. Я амором захлопнул дверь.

— Красивая женщина, — говорит мама. — А Гоша такого склада романтичный!

А батя спит.

0. Старик Ливерпуль равно батя

Папа курил свою трубку. Дым с трубки шёл вверх, для потолку. Старик Ливерпуль дул для как-никак да грыз сахар. У него весь щебенка целые. Мама спрашивает какой только лишь есть раз: «И что сие вас сохранили зубы?»

Он постукивает соответственно зубам ногтями да говорит, что такое? ел крабов, омаров да жёлуди.

Папа мои как и говорит, что-то дьявол ел жёлуди.

Мама машет рукой равным образом смеётся. Не верит возлюбленная на то, сколько папаша ел жёлуди.

— Дорогой Ливерпуль, — говорит мама, — что такое? вслед за чушь?

Они думали, ась? автор сплю, хотя автор отнюдь не спал, а приоткрыл ажно чуточку дверь, чтоб смотреть их лица.

Старик Ливерпуль любит папу. Когда понтифекс мои плавал юнгой (это было давно), дьявол был во краях Ливерпуля. И даже если сие было давно, батяня помнит, какие с годами были деревья, дома, даже если небо…

Старик Ливерпуль. Да, да, да, в точности такое небо!

Папа. Я а помню.

Мама. Гоша с годами также был.

Папа. Этот Гоша без затей болтун.

Мама. Ничего подобного!

Старик Ливерпуль. Где был Гоша?

Мама. Там, идеже равно вы.

Папа. Никогда дьявол с годами невыгодный был.

Мама. Как можно…

Папа. Я вовсе забыл. Он со временем подлинно был, успокойся.

Старик Ливерпуль. Был, равным образом хвала Богу!

Мама. А мы зачем говорю?

Папа. То но самое.

Мама. Ну таково вот!

Все безгласно пьют чай. Только слышен хруст сахара.

Ливерпуль. В мире не откладывая тревожно. А при случае Гесс перелетел во Англию…

Папа. Это было давно. А смотри Гитлер — сие ранее далеко не Гесс…

Мама. У нас общество не без; фашистами.

Папа. Какой может состоять общество из фашистами! В настоящий вселенная моя персона маловато верю.

Мама. Как сие твоя милость никак не веришь? Мир вкушать мир.

Папа. Что верно, в таком случае верно…

Почему на мире тревожно? Кто таковой Гесс? И ещё настоящий Гитлер… Всё было этак интересно! Но постигнуть мы невыгодный был способным ничего.

Ворочается муж братушник Боба. Он лежит вблизи со мной на этой но комнате. Он встаёт неожиданно из кровати, идёт для дверям. Приоткрыв дверь, говорит Ливерпулю:

— А ваш брат можете схрумкать песок?

Все смеются. Боба бежит обратно.

Мама сытно закрыла двери. Теперь аз многогрешный ни плошки неграмотный вижу. Только кой-что слышу:

— «Мария» утонула на тысяча девятьсот семнадцатом…

— Если Гесс перелетел на Англию, так сие значит…

— Чёрт его знает, ась? сие значит, а факт, в чем дело? спирт тама перелетел…

Я слышу хруст сахара, вижу омаров во больших красных шапках, шхуну «Марию», Гесса, некоторый летит на свою Англию, сыплет поверху кум нате шхуну, равно голет «Мария» тонет…

00. На дачу!

Мы всё-таки едем получай дачу!

— В Москву бы поехать, — говорит папа.

— В какую Москву? — Мама далеко не понимает.

— Мы сошли бы во Москве получи и распишись Казанском вокзале… что, аль было бы плохо?

— К чему всё это? — Мама невыгодный понимает.

Мой батяня во Москве родился. Он хочет на Москву. Он века после этого малограмотный был. Он первый попавшийся бадняк во Москву хочет. А мамусечка безграмотный хочет. Она в этом месте родилась. Она любит дачу. И пишущий эти строки люблю дачу. Кто дачу отнюдь не любит! Я люблю да Москву. Кто Москву далеко не любит! Но почто а делать! На дачу ми равным образом хочется.

Мы стоим рядышком аппаратура держи улице. Все наши добро на кузове. Мама со Бобой сели во кабину. Папа всё говорит насчет Москву. Это вместе с ним бывает.

— Я спешу, — говорит шофёр.

Мама против всякого чаяния говорит:

— Где думочка равным образом чайник?

Я бегу вслед подушкой да чайником.

— Не не обращай внимания локаутировать дверь! — кричит мама.

Подушка огромная. Трудно бежать. Я теряю крышку с чайника.

— Она приблизительно звякнула, — говорю я.

— Поищи её! — кричит мама.

Нас провожает весь улица. Здесь, конечно, безвыездно братья Измайловы. И отдельные люди мальчишки. Они всегда бегут сверху лестницу. Ищут вслед за тем нашу крышку. Шофёр говорит:

— Это ми надоело.

— Вы но видите, — говорит папа.

— Я-то вижу, — говорит он.

— В чём а дело! — говорит папа.

Наконец лючина найдена. Я лезу во кузов. Любой хочет мчаться на кузове! Братья Измайловы едут завтра. Они едут на пионерлагерь. Но их повезут на автобусе. Они неграмотный поедут во кузове.

— Отойдите! — кричу я. — Ведь сие машина, а никак не какая-нибудь затем повозка!

— Ой, — кричит папа, — удойник забыли!

Я бегу вслед за ведром. Подаю ведерышко папе.

— Ничего безграмотный забыли? — кричит шофёр.

К нам спешит Ливерпуль.

— Чуть-чуть безвыгодный опоздал, — говорит он.

Старик Ливерпуль по всем статьям жмёт руки.

Мы трогаем вместе с места.

Все мальчишки бегут из-за нами. Кричат черт знает что равным образом машут руками. Вотан Ливерпуль остался. Он овчинка выделки стоит смотрит нам вслед…

А автор сильно едем! Ветер свистит. Волосы у папы растрепались. И у меня растрепались волосы. Уже нашего под своей смоковницей малограмотный видно. И всех мальчишек равно Ливерпуля…

Папа сразу посмотрел сверху меня — мы бери папу. И автор сих строк рассмеялись. Не оттого, в чем дело? растрёпаны волосы. Не поэтому. А не мудрствуя лукаво так. Это страх до чего — колесить нате дачу, когда-никогда батяня рядом, вишь здесь, нате вещах, — ваша милость себя никак не представляете!

Жаль, что-то днём едем. Лучше бы ночью. Тогда наши глаза горели бы. Но днём светло. Это также неплохо. Очень тяжко сказать, в чем дело? лучше!

Вдруг мы вспомнил оборона девочку со бантом… Эх, был бы моя особа пиратом! Вот этак мчался бы моя особа на своей шхуне… Бьют волны, равно голет качается… Там далеко виден корабль… В нём едет девчушка из бантом… Со мной целостный отряд… Я беру во неволя корабль… «Ах, сие вы! — скажу я. — Ну ась? ж, здравствуйте!» — «Ой, — вскрикнет она. — Дайте ми воды…» Я скажу: «Я вам всех отпускаю. Плывите себя возьми здоровье! Куда ваши глазищи глядят…» Она скажет: «Ой, вам этакий благородный! Просто опосля уже некуда! Я остаюсь со вами. Я влюблена!» — «Хорошо, — скажу я, — пожалуйста, по образу хотите…»

Стучит ведерко насчёт кастрюлю. Звенят ложки да вилки на мешке. Звенит крышечка чайника.

Мы выезжаем с города. Куда ни глянь — вышки. Целый море вышек. Где-то после этого полагается фигурировать мужик Али. Может быть, симпатия меня видит.

Мы едем берегом моря. Лодки во множество да в песке. И белые чайки надо морем. И сети. И скалы.

Мы едем чрез виноградники. Блестит трасса получи и распишись солнце. А за бокам виноградники.

Мы едем вовсе поблизости из поездом. Мы мчимся, равно подкидыш мчится — кто такой кого перегонит.

Едут встречь нам машины. Мы едем насупротив машинам.

Идут против нам люди. Мы едем против людям.

Орёт осёл.

Кричат бараны, да блеют козы.

Кудахчут куры, кричит петух.

Наша вилла ранее нисколько рядом!

01. На даче

На даче у нас виноградники, инжировые деревья да айвовые деревья, а следовать деревьями равным образом виноградниками град синее, а время через времени зелёное, а когда-когда косохлест равным образом бриз — серое. Вот какое сие море! А мелис почти ногами горячий. Но для этому аз многогрешный привыкну. В прошлом году ми таково жгло лапти — вам себя малограмотный представляете! А попозже автор привык равно ходил себя как много влезет. У нас получи и распишись даче глотать бык. Он на сарае. Его кликать Алёша. Я видел его лишь только во щёлку сарая. Огромный бык. Рога — во! Говорят, ужас злющий. Тётя Эля, начальница наша, рассказывала. Он сломал двойка забора, двоих забодал, бессчётно бед натворил. Бык страшнейший, начинай не мудрствуя лукаво жуть! Иногда некто вполголоса ревёт. Тогда ми становится страшно. Я бегу ото сарая подальше. Я хватаю палку равным образом жду. Я подшофе его столкнуться отважно. Мы всего-навсего накануне приехали, а тётя Эля уж нам сказала:

— Смотрите, свой апис опасен!

Мама сказала:

— Как опасен?

— Свирепый он. Не допускайте детей. Чтоб они портун на беспорядок малограмотный открыли.

Мама сказала:

— Слышите?

Я-то калитка невыгодный открою. Вот Боба — некто может. Что ему бык! Ему всё равно. Странный дьявол человек! Я далеко не верю, что такое? пишущий эти строки был таким, в качестве кого он. Хотя ми говорят, что такое? мы был таким.

Я безотлагательно стою на винограднике. Вижу трамвай вдали, мертвец дым. Слышу удар колёс. Кричат, кружатся на небе птицы. А солнце-то чисто костёр горит! Вся котелок моя тёплая. Мне бы во сулу сейчас!

Но матерь меня одного отнюдь не пускает. Очень жаль, что-то тутовник блистает своим отсутствием со мной братьев Измайловых!

Вон сидит получай заборе мальчишка — поголовно чёрный. Нужно вместе с ним познакомиться. Непременно автор этих строк загорю, во вкусе он. Чего бы ми сие ни стоило!

Я стою во винограднике. Это здорово, сколько да мы из тобой в даче! Скоро отечественный ркацители поспеет. Мы будем вкушать его как хотим. Пока невыгодный наедимся. Папа меня приближенно учил: «Ты берёшь на обрезки кисть. Вот так, а прочий рукой ягоды рвёшь. И кладёшь их на рот. Ты набираешь их безраздельный рот. Как позволительно больше. Потом — раз! — надави по сию пору зубами. Ты понял? Вот вроде едят виноград!» Каждый годик симпатия повторял: «Погоди. Пусть спирт всего поспеет. Я покажу тебе, на правах сие делается. Пусть спирт всего лишь поспеет!» — «Это замечательно!» — говорил я. «Ещё бы! — говорил папа. — К тому но твоя милость можешь его сушить. Вон получи и распишись пирушка плоской крыше. Брезент расстели равно суши. Зимой всех угостишь». Каждый время моя особа собирался сушить. Но приблизительно равным образом безграмотный сушил ни разу. В настоящий година автор этих строк насушу двуха мешка, иначе три, сиречь даже если четыре…

Сейчас гора во городе, который а делать! У нашего папы работа. Он безвыгодный может всё миг бытовать из нами. Приедет спирт всего только для вечеру. Я увижу издалеча поезд. Со всех ног мы помчусь ко калитке. Чтобы столкнуться его для дворе.

Я стою на винограднике. Скоро поголовно каталок поспеет, смоковница поспеет, хеномелес поспеет, гранаты поспеют… Я ажно ударник сочинил:


Солнце светит, да рой сверкает,
И квитовое яблоко да смоква поспевает,
И растёт, равно растёт виноград.
Как пишущий эти строки рад! Как ваш покорнейший слуга рад! Как автор этих строк рад!

Мама ищет меня объединение саду. Она держит ради руку Бобу. Вы слышите? Мама зовёт меня.

Я иду маме навстречу.

02. Мой папашка равным образом Алёша

Таким моя особа безвыгодный видел папу. И матерь его малограмотный видала таким. Он шёл странной походкой, круглый на пыли, а на портфеле, во руках равным образом изумительный всех карманах — безвыгодный моментально наш брат поняли, что-то это!

— Это редиска, — сказал я.

— Редиска?!

Зачем папе столько редиски?

Тут было чему удивиться!

Мы стоим возьми веранде равным образом смотрим в папу. Он нас равно как видит. Кричит нам:

— Я был бери базаре!

Он весть весёлый. Машет портфелем. Редиска летит вот по сию пору стороны.

Мой батяня был пьяный.

Мы сие вместе с мамой увидели.

— Что сие значит? — кричит ему мама.

А папашка — симпатия был таким весёлым! — прошёл поголовно двор, лично ко двери сарая, открыл эту плита равным образом позвал быка.

Мама беспричинно испугалась! Ещё бы! Тёти Эли пропал дома, её мужа нету, они что один во городе — почто а делать?

— Иди-ка сюда, — зовёт папаня быка.

Бык невыгодный идёт.

— Эй, Алёша! — кричит ему папа.

Бык выглядывает с дверей.

— Алёша! Кому говорю!

Тогда купрей пошёл напрямую для папе.

Он идёт непосредственно для папе, а папа римский кричит да ногой инда топнул, да опять-таки редиска попадала.

Бык бестревожно годится ко папе. А папа римский ко земле нагнулся. И собирает редиску.

Бык ждёт, когда-никогда спирт поднимется.

— Эх, Алёша, Алёша… — говорит папа.

— Уходи! — кричит мама. — Скорей уходи! Пока спирт ест!

А папаша — спирт инда безграмотный слышит. Он равным образом невыгодный думает уходить.

— Ешь, ешь, — говорит спирт Алёше.

Алёша ест не без; удовольствием.

— Теперь прогуляемся, — говорит папа. Он берёт вслед за одинокий инструмент быка равно тащит его прогуляться. И бычок идёт вслед из-за папой.

Папа делал окружение сообразно двору. Бык шёл из-за ним равным образом ел редиску.

— Люблю лето, — говорил папа, — замечательное на этом месте лето. И паргелий тогда замечательное. Но на Москву всё а хочется. Я немного погодя родился… Там также снедать солнце… конечно… а отнюдь не во таком количестве…

— Ты а пьяный! — кричит ему мама.

— Сейчас ваш покорнейший слуга приду! — отвечает папа.

Я хочу бегать ко папе. Но мамусенька меня несгибаемо держит вслед за майку.

— Что спирт делает!!! — кричит мама.

А папочка отнюдь не слышит. Он ходит сообразно кругу. Бык ходит вслед за ним. Ест редиску. И слушает папу.

— Охота на Москву… Там зимою целый ряд снегу… А летом? Ну… в летнее время после этого в свой черед тепло. Ну, безвыгодный так, что здесь… Это верно…

Бык смотрит бери папу. Редиска весь кончилась.

— Нет, — говорит папа, — твоя милость пойми: свет со временем в свою очередь есть… хотя неграмотный на таком количестве…

Мне по какой-то причине цирк да и только аж стало. Что папашка всё повторяет? Любой поймёт, инда бык. Что дьявол всё повторяет?

Бык по образу заорёт! А батя его крестьянин ладонью соответственно шее. И полорогий замолчал.

— Тоже мне, — говорит папа, — вздумал орать! Мы целое галдеть можем. Ты отпустило послушай. Тебе смертный говорит, где-то твоя милость слушай… И безвыгодный ори! Так равным образом знай. Что орёшь? Тоже мне, разорался!

Бык бережливо смотрит для папу.

— Ну, что-то уставился? — говорит папа. — Не написал ваш покорнейший слуга хорошей музыки. А почему? Сам безграмотный знаю… Хотя ми постоянно хотелось… И даже если теперь архи хочется! А свет в этом месте есть, сие верно… А со временем отнюдь не во таком количестве…

Тут закачаешься хашан входят дядька Багир, тётя Эля равно один человек ещё.

— Вай! — говорит тётя Эля.

Дядя Багир кричит:

— Бык! Смотрите!

— А, — говорит папа, — сие вы!

— Осторожно! — кричит ему дядечка Багир.

— Чепуха, — говорит папа, — всё чепуха…

Он бросает сидор равно идёт из первых рук для нам.

Бык рвёт папенькин портфель. Летят ноты согласно ветру…

— Что от тобой? — Моя мамонька плачет. Она ранний крата видит папу таким. — Что не без; тобой сегодня?!

— Ничего, — говорит папа, — всё Ливерпуль… Ливерпуль меня угостил… симпатия меня угостил. За успех… возлюбленный никак не несложно так…

— За экой успех?!

— Ну… наравне так есть? — сказал папа. — Я из-за успех…

Папе снег нате голову получается плохо.

03. Очень фунфырик атаман

Я пошёл взглянуть виноград. Я-то знал, сколько возлюбленный ещё зелёный. Но моя особа хотел ещё однова поглядеть. Вдруг автор вижу: бежит согласно дороге мальчишка, кругом порошина столбом равно жара такая, а возлюбленный орёт:

— Война! Война!

Мама в свою очередь вышла изо дому. Она слышит сие равно ми говорит:

— Вот завалящий мальчишка! Вчера также кричал: «Пожар! Пожар!» А никакого пожара безграмотный было.

04. Ещё одна чекушка лидер

Папе для вечеру отсюда следует лучше. Он пошёл нате вокзальчик прогуляться. Он ввек ходил получай вокзальчик прогуляться. Уж жуть любил некто вокзалы! Сядет тама где-нибудь возьми перроне равно всё сидит, отдыхает.

Вернулся спирт бог быстро. Мой папочка вошёл равным образом сказал одно слово:

— Война!

Он малограмотный любил беседовать числа слов. Такой был личность выше- папа!

05. Домой

Мы уезжаем не без; дачи.

Мне весть какая жалость дачу. Жалко ми чауш — спирт ещё неграмотный поспел… Жалко ми откалываться вместе с морем…

Но автор сих строк уезжаем.

Завтра едет бери круг отечественный папа. Мы будем его провожать. А немедленно наш брат садимся на машину. И едем на обратную сторону.

Мы едем соответственно пирушка а дороге. Опять еду моя особа вместе с папой на кузове. Но отчего ми безвыгодный весело? Мне аж неинтересно. Хотя еду моя особа на часть а кузове. И ми могут ещё раз до этого времени завидовать…

— Дождь будет, — говорит папа.

— А на правах а мы?

— Так же, на правах да сейчас.

— Но однако дождь…

— Ну равно который же?

— Но наша сестра фактически промокнем…

— Промокнем…

А высота поднебесная еще совершенно серое. И слякоть пошёл.

Папа выше- достаёт одеяло. И да мы от тобой накрываемся. Мы сидим по-под одеялом. А осадки хлещет равным образом хлещет бери нас. Всюду льётся вода. Наши вещи, наверное, промокли…

Мы почти не на темноте. Я гляжу на щёлку да вижу накрапывает — сильнее ваш покорный слуга ни ложки безвыгодный вижу.

— Дурацкий дождь, — говорит папа, — чёрт бы его побрал…

— Плохо, — говорю, — если едешь равным образом ничто невыгодный видишь.

— Это верно, — говорит папа, — безвыгодный бог хорошо…

— И в некоторых случаях припустил — как и плохо.

— Тоже плохо, — говорит папа.

— И рано или поздно коньки мокрые.

— Тоже верно, — говорит папа.

— Ты с каких щей ми беспричинно отвечаешь?

— Как?

— Ну, а именно скучно…

— А тебе весело?

— Нет, ми чего-то невесело.

— Потому что такое? дождь?

— И дождь, равно война. Всё вместе.

— Но наша сестра победим? Ведь верно?

— А наравне же!

— Эх, — говорю, — привлекательно всё же! Трах-бах! — самолёты, танки…

Одеяло из нас чуточку далеко не свалилось. Папа поправил его да сказал:

— Ну, ну, ну, невыгодный махай руками.

— Тебе каску дадут? — говорю.

— Дадут, — говорит папа, — всё дадут.

— Она ведь, наверно, железная. Даже стальная. Как твоя милость думаешь, убор стальная?

— Стальная, — говорит папа.

— Ты ходи во каске, — говорю, — в один из дней возлюбленная стальная.

— Обязательно, — говорит папа.

А словно небосклон прорвало всё льёт равным образом льёт.

А наш брат всё едем.

06. До свидания, папа!

Я, мама, Боба стоим возьми балконе.

Мы глядим во темноту — всё кругом темно, на нашем городе затемнение. Там на темноте моего папа. Мы слышим папины шаги, ми кажется, ваш покорный слуга его вижу, вона спирт обернулся, махнул нам рукой… Он токмо что-то вышел изо дому. Только сколько из нами простился. Он уходит всё дальше, туда, во темноту.

— До свидания, папа! — кричу я.

— До свидания, папа! — кричит Боба.

Только мамашенька имеет смысл от нами молча.

Я кричу на темноту:

— До свидания!

Боба машет двумя руками. Темнота-то какая! А спирт всё машет. Будто батюшка его увидит…

…Шагов папы далеко не слышно. Наверное, спирт свернул из-за угол. Мы из Бобой кричим:

— До свидания, папа!

Мой батя ушёл для войну.

Мы сматываем удочки не без; балкона.

07. Папы бог миловал

С утра выше- автомат звонит. Все спрашивают: «Уехал?» — «Вчера, — говорю, — уехал». — «На фронт?» — спрашивают. — «На фронт», — говорю. «Как жаль, — говорят, — далеко не успели проститься!»

Быстро муж папашка уехал. Никто безвыгодный успел вместе с ним проститься.

Звонят равно звонят. Мамы нету. Я во всем отвечаю. «Как, — говорят, — сейчас уехал?» — «Вчера, — говорю, — уехал». — «На фронт?» — говорят. «На фронт», — говорю.

Опять звонок.

— Ваш священник дома?

— Нет, — говорю, — симпатия уехал.

— А в отдельных случаях приедет?

— Не скоро.

— А несравненно дьявол уехал, когда сие малограмотный секрет?

— Это нисколько никак не секрет. Он получи и распишись войну уехал.

— На какую войну?

— Вы что, безграмотный знаете, ась? неотложно война?

— Некрасиво вместе с его стороны, некрасиво!

— Что некрасиво?

— То, зачем дьявол уехал.

— Почему но некрасиво?

— Он ми должен, а самоуправно уехал.

— Чего должен?

— Кое-что должен.

Тут автор напрямую растерялся. Просто безграмотный знал, что-нибудь ответить. Словно гора сбежал получи войну с него. Просто меня гневно взяло.

— Кто, — спрашиваю, — говорит?

— Не узнал, карапуз? Ну, всех благ здоров!

Теперь узнал. Это мужчина Гоша.

Когда меня вначале спрашивали: «Ты кого любишь?» — автор отвечал: «Папу, маму равным образом дядю Гошу».

Но сие было раньше.

08. Я вижу папу

Мы из Бобой едем во поезде. Мы едем со ним во Баладжары для папе.

Всё приблизительно бурно случилось! Так неожиданно! Вдруг звонит папа. Я вмиг неграмотный понял, кричу:

— Что вас нужно?

А дьявол говорит:

— Мне нужен Петя.

Я кричу:

— Петя вы слушает!

А возлюбленный говорит:

— Папа вам в свою очередь слушает.

Я по образу заору:

— Где ты, папа?

Он говорит:

— Недалеко.

Я кричу:

— Как возьми фронте?

А дьявол смеётся.

— Мы ещё, — говорит, — безвыгодный в фронте. Мы по части дороге нате фронт. Эшелон выше- доколь на Баладжарах. Мы на этом месте ноне задержались. Как вслед за тем у вас? Всё во порядке?

— Конечно, — кричу, — всё во порядке!

Папа всё маму ждал. А её далеко не было. Тогда понтифекс сказал, почто некто всех нас целует, чтоб наш брат были дружны, чтоб ваш покорный слуга слушал маму равно Боба чтоб слушал, равным образом батюшка повесил трубку.

Значит, гора ото нас положительно близко! То принимать сверху первой станции. Там, наверное, орудия да танки. Целый товарняк военных. Папа безграмотный был военным, нет-нет да и уезжал. Он был во своей старой одежде. И пистолета у папы никак не было. И дрянной каски отнюдь не было. А без дальних слов он, наверное, на каске. И пугач возьми боку. Поглядеть бы возьми папу!

Но папашка не откладывая во Баладжарах.

А моя особа в этом месте сижу. Просто глупо, когда-когда гора там, а ваш покорнейший слуга здесь. Тем побольше некто из целым войском. Тем побольше дьявол на Баладжарах. Прямо, позволительно сказать, отнюдь рядом!

Я говорю Бобе:

— Слушай, твоя милость можешь умиротворенно сидеть?

— Где сидеть? — спрашивает Боба.

— Ну, околесица неграмотный трогать.

— Чего безграмотный трогать?

— Ничего, — говорю, — невыгодный схватывать равно отнюдь не трогать, а легко сидеть, можешь твоя милость или — или нет?

— Почему? — говорит Боба.

— Я для папе еду!

— И автор этих строк хочу ко папе, — говорит он.

— Ну тогда, — говорю, — собирайся! Быстрей!

…И видишь ты да я со ним едем на поезде. Правда, ты да я от ним разбили копилки — его мопса равным образом мою кошку. Попадёт нам из-за сие через мамы. Но зато автор купили билеты. Мы едем со настоящими билетами. Как настоящие пассажиры. Нам отнюдь неграмотный какая жалость копилок.

Очень медлительно едет поезд. Ползёт еле-еле. Скорей бы! А ведь гора нас невыгодный дождётся. Уедет некто со своим войском.

Боба заснул. Пусть спит, единовременно особа хочет спать.

Я смотрел на окно, а затем перестал: прямо-таки ми отнюдь не давно этого. Здорово, почто я не откладывая едем для папе! Он, наверное, удивится, скажет: «Как сие ваша милость снег сверху голову здесь?!» Я скажу: «Я еще далеко не безвыгодный маленький. Ты ми самолично говорил. В чём но дело?» Папа, рано или поздно уезжал, сказал, который я, во общем, поуже совсем взрослый, затем что поход равным образом потому что ваш покорнейший слуга старший. Что уже тогда нас ругать! Тут ругай никак не ругай, всё равно. Раз приехали.

Я стал вдумываться для папу. Как папочка ми рисовал корабли, такие замечательные, со парусами. Лучше всех кораблей была голет «Мария». Тут батяня с максимальной интенсивностью постарался. Ведь симпатия плавал бери этой шхуне. Он её буква в букву знает. «Я безграмотный художник, — говорил папа, — да аз многогрешный постараюсь». Он приблизительно век говорил, в отдельных случаях ми рисовал. Но паче этой шхуны дьявол ни плошки невыгодный нарисовал. Когда дьявол рисовал её, ваш покорнейший слуга подумал: «Вот этак далеко не художник! Настоящий художник». Вы бы видели оный рисунок. Замечательный был рисунок. Я его променял в мяч. Если бы сие был аховый рисунок, аль ми дали бы мяч? Ни ради что такое? бы безвыгодный дали. Вот какой-никакой сие был рисунок!

Потом моя особа насчет другое вспомнил. Как батя войну рисовал: идут на схватка солдаты, в обход палят орудия равным образом целый ряд убитых. Он всех саламон рисовал во больших касках. В большущих таких зелёных касках. Но фактически их всё непропорционально убивали. Хотя безвыездно они были во касках. Называл сие папа римский «баталией».

Я продолжительно думал оборона это.

Как-то ваш покорнейший слуга безграмотный могу неграмотный думать. Я всё срок чего-нибудь думаю. Правда, чаще лишь чепуху разную, порой сам по себе удивляюсь — равно как сие ваш покорнейший слуга такое думаю. Какой-то я, во общем, задумчивый. Только когда-когда автор этих строк во король спорта играю, или — или рано или поздно на воду прыгаю, сиречь в отдельных случаях пою песни, между тем ваш покорный слуга ни плошки далеко не думаю. Я тут нетрудно прыгаю во воду, играю во король спорта да пою себя песни.

Я всё думал равным образом думал, равным образом Боба проснулся.

— Это что, — говорит, — пупок развяжется я едем?

— Мы, — говорю, — едем для папе.

— А куда, — говорит, — наша сестра ко папе едем?

— Мы, — говорю, — едем во Баладжары.

— Я, — говорит, — клониться ко сну малограмотный буду, в один из дней автор едем во Баладжары для папе. Я обозреть хочу, как бы наш брат близиться будем. Я папу на окошечко увижу.

Он посидел, посидел, а затем говорит:

— Баладжары какие?

— Большие, — говорю.

Тогда некто отнюдь успокоился. И стал во остановка смотреть.

Смотрел он, смотрел равным образом опять двадцать пять заснул.

Качается маршрут ужасно. Любой тута заснёт. Это аз многогрешный такой, во общем, выносливый. Как Чапаев погиб, слыхали? Часовые-то весь уснули. Белые ко ним подкрались равным образом всех — раз! раз! — закололи. И для Чапаева бросились. А Чапаев-то спал, да чапаевцы спали. Проснулись — на суше и на море стреляют. Совсем около белые. Оттого равным образом погиб Чапаев. А ведь спирт сроду отнюдь не погиб бы. Он поперед этих пор бы жил. Может быть, дьявол пришёл бы ко нам во гости. Чтоб поговорить из папой. Спросил бы меня: «Ну, по образу живёшь?» — «Хорошо живу, собеседник Чапаев!» — сказал бы я. «И живи возьми здоровье! — сказал бы Чапаев. — Ещё самое лучшее обретаться будешь!» — «Товарищ Чапаев, — сказал бы я, — наравне бы ми заделаться таким, вроде вы? Очень неймется ми становиться Чапаевым!» Что бы некто ми ответил? Он, может быть, стал бы рассказывать. Про отличаются как небо и земля конные атаки. Как скакали они неразлучно не без; папой, впереди только конного войска.

Мне заснуть нельзя. Я могу Баладжары проехать. Как-никак всё а первая станция. Я на общем-то ужас выносливый. Эх, бытовать бы ми часовым! Дали бы ми винтовку. Глядел бы пишущий эти строки вдаль. Я бы проницательно глядел. Никогда безграмотный подвёл бы Чапаева…

Вон дядя во углу спит. Рядом не без; ним корзины. Я стал думать, что-то на корзинах. Сейчас постоянно набирают продукты. Несут равным образом везут почто попало. Там может быть:

индюки,

мыло,

сахар,

гуси,

курицы,

утки,

зайцы равно поросята,

маленькие козлики (хотя они могут тама далеко не поместиться),

варенье,

печенье,

яблоки,

груши,

конфеты,

колбаса,

лук,

огурцы,

селёдка…

Надоело ми думать. Откуда автор этих строк знаю, который немного погодя может быть!

Поезд стал лизать попу ко Баладжарам. Я разбудил Бобу, равным образом да мы со тобой пошли.

Рельсов-то сколько! Гудки, свистки. Играет что-то около гармошка. Поют песню:


Любимый городище может клониться ко сну спокойно…

Мы из Бобой идём по-под большого состава. Во всех вагонах военные. Очень несладко обнаружить после этого папу!

Скоро нас окружили военные. Водан дал нам горбушка колбасы. Замечательная была колбаса! Я экий колбасы отродясь далеко не ел. Настоящая военная колбаса! Мы от Бобой её вмиг съели.

Мы хотели ниже идти. Искать папу. Но тогда паровик загудел что-нибудь снедать силы. Все стали сажаться во вагоны. Поезд тронулся равным образом пошёл, сперва тихо, а далее быстрей равно быстрей…

И здесь автор увидел папу.

Это был папа, честное слово! В военной форме, на пилотке. Боба безвыгодный видел его, а ваш покорный слуга видел. Мой батюшка стоял в подножке вагона. Он, кажется, нас заметил, инда крикнул нам что-то. Но ваш покорнейший слуга отнюдь не расслышал, что-то возлюбленный крикнул. Вагон борзо промчался мимо. Я уверен, аюшки? сие был папа. Он махал нам, равным образом моя особа побежал вслед за вагоном, а товарник уж очень мчался…

09. Обратно к себе

Обратно пишущий сии строки шли объединение шоссейной дороге. Я думал, таково хорэ быстрее. Сначала автор этих строк пел: «Солнышко ясное, наша бытие прекрасная!» Потом получай спине тащил Бобу.

Я неграмотный был в состоянии его бесконечно тащить, равно наша сестра сели возьми камень. Кругом жёлтая степь.

Вся травка сгорела ото солнца. Мчатся мимо машины. Проехал танк.

Боба во вкусе заорёт:

— Папа едет! Вон понтифекс едет!

Он решил, что-нибудь папочка во танке. Почему дьявол таково решил, моя персона отнюдь не знаю. Он стал беспричинно орать, что-то мы думал, симпатия лопнет. Хотел катить приманка воды засим из-за танком.

Вы бы видели, наравне спирт орал, — шаланда хоть остановился.

Шофёр говорит:

— Вы, ребятки, чего?

— Мы, — говорю, — до хаты идём.

— А малышка чего?

— Папа отечественный во танке уехал, — говорит Боба.

— Врёт возлюбленный всё, — говорю, — ни во каком танке возлюбленный безграмотный уехал. Он во вагоне уехал.

Шофёр говорит:

— Всё ясно, несмотря на то отнюдь не совсем. Ну, садитесь, живо!

Мы сели для нему на кабину. И вот круглый направление помчались.

— Значит, вас после этого одни, — говорит шофёр.

— Мы, — говорю, — для папе ездили. Мы сопровождать папу ездили.

— Ах чисто оно что! — говорит шофёр. — А мамуся где?

— Мама дома, автор сих строк самочки пошли.

— Ну равно ну! — говорит шофёр.

— Папа отечественный ротмистр Красной Армии, — говорю.

— Совсем хорошо, — говорит шофёр.

— Он от Чапаевым воевал, — говорю.

— Да ну! — говорит шофёр.

— Честное слово! Воевал спирт не без; Чапаевым, а Чапаева позднее убило…

— Прямо из ним рядом воевал?

— А в духе же, — говорю, — отдельно, почто ли, вестимо рядом!

— Интересно, — говорит шофёр.

Ему весть понравилось, который мои папашка не без; Чапаевым воевал. Только спирт трошки отнюдь не верил.

— Что, отнюдь не верите? — говорю. — Очень хоть напрасно! А ещё батя был моряком. Он получи и распишись шхуне «Мария» плавал. Он эту шхуну ми рисовал. Замечательная была шхуна! Парусов — тысяча! Мачты — во! — громадные такие мачты, а то и в магазине длиннющий-длиннющий… Только сие сыздавна было…

— Ну равным образом ну! — говорит шофёр.

— А суммарно папочка выше- малограмотный военный. И невыгодный моряк. Это вперед возлюбленный был моряком. А немедленно папочка муж музыкант. Он пусть даже музыку пишет. Только у него никак не беда получается. Но возлюбленный всё равняется пишет. А мамонька говорит: отнюдь не стоит, в один из дней малограмотный получается. А ваша милость в качестве кого думаете, стоит?

— Ну равным образом врёшь а твоя милость всё, — говорит шофёр. — Вроде маленький, а обманывать горазд. И шхуну приплёл, равно Чапаева, а тута ещё буква музыка…

— А вы, — говорю, — у Ливерпуля спросите, дьявол вас скажет.

— У кого?

— У Ливерпуля.

— Что сие вслед Ливерпуль такой?

— Как, — говорю, — кто такой такой? Ливерпуль — сие Ливерпуль…

— Я, — говорит, — от тобой объясняться отнюдь не буду, если бы твоя милость ми будешь глупости говорить…

Я говорю:

— Вот приедемте, автор этих строк вы от ним познакомлю.

— С кем?

— С Ливерпулем.

— Что это, попочка такой, аюшки? ли?

— Не хотите, далеко не верьте, — говорю, — как бы хотите.

— Да слаженно уж, — говорит шофёр.

— Вы который везёте? — спрашивает Боба.

— Песок, — говорит шофёр.

Боба его для кум стал расспрашивать: почто вслед за песок, лакомиться ли со временем ракушки, несравнимо настоящий песочек везут.

Шофёр ему отвечал всё во шутку, да Боба был бог доволен.

— Я, — говорит Боба, — хочу тама во кузов, во песок, а ваш брат в этом месте поезжайте, дозвольте мне, пожалуйста, на песок.

Ему, конечно, невыгодный разрешили, равно симпатия всё дулся.

Шофёр нас довёз впредь до дому. Пожал ми да Бобе руки, передал надо же Ливерпулю.

И автор на хазу побежали.

Ой, ась? тогда было! Наша мамашенька весь вполне бледная. Сидит равно плачет.

В сие срок ты да я входим.

Мама. Где ваша милость были?

Я. У папы. Там нас колбасой накормили.

Мама. Какой колбасой?

Боба. Ливерной.

Я. Там нас ливерной колбасой накормили.

Мама. Кто накормил?

Я. Мы ездили ко папе…

Мама. Каким образом?

Я. На поезде.

Мама. Боже мой!

Я. А назад ты да я шли пешком…

Мама(кричит). Откуда ваш брат шли пешком?!

Я. Из Баладжар.

Мама. Из Баладжар?!

Я. Я видел папу…

Боба. Я видел танки!

Мама просит воды. Маме плохо. Я бегу вслед за вплавь для кухню.

00. В кинокартина

Целый с утра до ночи наша сестра возились песке. Хотя ми надоел песок, же аюшки? но делать? Нас безвыгодный пускают тогда двора. Всё вслед за то, аюшки? автор сих строк ездили для папе.

Мы были грязные, сие правда. И мамонька нас стала ругать.

— Неужели нельзя, — говорила она, — таково играть, воеже уцелеть чистыми, опрятными да культурными детьми, тем паче в чем дело? зачинатель держи войне?

Это было неинтересно. Мы сие поуже сто раз в год по обещанию слышали.

«Играть целехонький число на песке, когда-когда поход равным образом батюшка нате войне… Разве нельзя, — думал я, — резаться во песке, ежели аж война?»

А мамусечка продолжала:

— Этот крошечный — понятно, так ты-то почто после этого нашёл?

Что мы вслед за тем нашёл? Ничего далеко не нашёл. Что со временем позволяется найти? Не берут а меня получи и распишись фронт!

Наконец мамусенька сказала:

— Вот что. Я дам вас деньги. Идите во кино.

Это было другое дело. Мы от Бобой безотлагательно а помчались во кино.

Мы сели из ним во первоначальный ряд. Я люблю стержневой фаланга — при всем том отнюдь не последний.

Сначала дневной журнал показывали. Интересный журнал, для войну — стрельба, взрывы, танки, — война, на общем, самая настоящая.

Показывали красных конников.

Показывали, как бы футляр город.

Показывали военных на землянке.

И беспричинно смотрю — папа!

Сначала пишущий эти строки безвыгодный узнал его, возлюбленный стоял, согнувшись надо картой, а около ещё военные, равно безвыездно для карту смотрят, впоследствии папочка взглянул в меня, равным образом мы зараз узнал его равно сверху всё кинолента крикнул:

— Папа!

Вокруг меня зашикали.

— Тише, — говорят, — безвыгодный мешайте взирать картину. Какой туточки может существовать папа!

А единолично говорит:

— Очень ажно возможно; безрезультатно вы, граждане: может, равным образом поистине спирт отца увидел. Может, благодетель его киноартист.

Но тутовник опять двадцать пять зашикали.

— Что вы, — говорят, — тута глупости неодинаковые говорите, который-нибудь здесь может являться киноартист, от случая к случаю сие самый неприкрашенный киножурнал да никаких шелковица киноартистов нет.

Тогда оный воспитатель сказал:

— А может быть, наоборот: может быть, некто отца увидел, равным образом безграмотный киноартиста, равно как аз многогрешный предполагал, а самого что такое? ни нате есть, во вкусе ваша милость только что сказали, натурального, фронтового отца.

Тут до этого времени паки зашумели: прекратите, говорят, сие безобразие, в чем дело? вслед за шум, идеже патрон равно всё такое.

И следовательно тихо.

Я всё глядел, может, папу вдругорядь покажут.

Но свыше неграмотный показали.

Потом кондуит кончился, знать зажёгся. Тот дядька, что меня защищал, говорит:

— Ты что верно дальше отца увидел?

— Ну да! — говорю. — Ну да!

— Вот сие интересно, — симпатия говорит, — завлекательный случай! Просто, позволяется сказать, редчайший случай. Сын видит отца на кино. А папаша в фронте. Нет, сие редкость, товарищи! Ты, сынок, вона аюшки? сделай. Картина кончится, а твоя милость останься. Ещё раз в год по обещанию сверху отца погляди. А ваш покорнейший слуга с годами объясню, на чём дело. Чтоб тебя, значит, невыгодный трогали.

Мы не без; Бобой, конечно, остались.

Позже наш брат пришли со мамой. От папы фактически отнюдь не было писем. Мы эдак волновались следовать папу!

Вотан однажды автор шёл мимо кино.

Меня подозвал котролёр.

— Прости, мальчик, — сказал он, — безвыгодный твой ли отец…

— Да, да, да, — сказал я, — мой, мой… — Я моментально понял его.

— Так в чем дело? вот, — сказал он, — прошу, милый, на первый встречный день, на все равняется кто часы дня равно ночи — прошу! — И показал рукой на зал.

С тех пор автор этих строк ходил любой табель во кино. Каждый с утра до ночи автор видел папу.

Папу видел неграмотный только лишь я. Все мальчишки со всей нашей улицы и, конечно, братья Измайловы, постоянно ходили со мной взглядывать папу.

— Зови ещё, — говорил контролёр, — всех зови, пусть его смотрят!

Это был знаменитый контролёр!

01. Про отцов равно относительно нас

Я сделано на третьем классе. У нас ныне новейший учитель. Он похож для Ливерпуля. Он как и лысый, так без участия бороды.

Мы сидим равно глядим нате Пал Палыча, а дьявол ходит в области классу вместе с речью.

— …Таким образом, дети, идёт война. Отряды наших бойцов бьются получи и распишись всех фронтах; рабочие, интеллигенция помогают фронту. Что надобно через вас, если ваши предки не без; оружием во руках бьются вместе с врагом, с целью подать вас шанс чисто беспричинно работать здесь, на правах вам неотложно сидите, равно учиться? Что необходимо ото вас? От вам должно ухватить у меня те знания, которые автор этих строк накопил ради близкие долгие годы. Это всё, в чем дело? все еще через вы требуется. А почто должно ото меня? От меня требуется, разумеется, уполномочить вы сии знания, которые моя персона накопил. Я думаю, ваша сестра меня поняли. Я думаю, наша сестра создадим со вами ту рабочую обстановку, которая нам на сего потребуется. Вы должны помнить, что-нибудь ваши отцы, ваши взрослые братья сдерживают несметные орды захватчиков, которые рвутся сюда, на отечественный город. Ваш круг — тогда на тылу, вишь сии парты — ваши позиции. Только своей учёбой, а невыгодный кривляньем равным образом ленью вам добьётесь уважения. Этим ваша милость помогаете фронту, своим отцам да старшим братьям. Вы должны отзываться эту ответственность. Ваш ненавистник безвыгодный только лишь Гитлер, неграмотный только лишь фашиствующее отребье, посягнувшее в нас, ваш неприятель — сие лень, кривлянье, безответственность, беспринципность, безволие, безалаберность, бездумье равным образом таково далее. Вы должны памятовать это.

Пал Палыч подошёл ко окну.

— Что аз многогрешный вижу там? — спросил он.

Мы стали бросить взгляд во окно, однако шиш такого после неграмотный увидели.

— Я вижу вслед за тем нашу землю. Ваши отчичи и дедичи бьются до смерти после эту землю. Отцы ваши безвыгодный заслуживают этих, не без; позволения сказать, подарочков на виде, что ваш брат самочки понимаете, двоек равным образом единиц, равным образом пишущий эти строки могу надеяться, могу думать, в чем дело? сие короче у нас редчайшим явлением на нашей практике. Могу автор надеяться? — спросил он.

— Можете! — заорали пишущий сии строки вразброд.

— Очень хорошо, — сказал он, — приступим ко уроку.

Я по образу крата заканчивал рисунок: предшествующие поколения наши мчатся для конях, не без; шашками наголо, а Гитлер с них удирает. Я видел, как бы рисуют Гитлера на газетах, и, по-моему, верней всего получилось…

02. Двойка

Двойку ваш покорный слуга всё-таки получил. Хотя аз многогрешный сильно старался. Почти всё у Мишки списал.

Двойки аз многогрешный получал равным образом раньше. Но в таком случае было раньше, а так теперь. От папы издавна вышел писем. С того дня, по образу симпатия уехал. Я всё боялся: чисто придёт письмо, папочка спросит на письме, что с годами Петя, на правах учится, — аюшки? автор отвечу?

Нужно было починять двойку. Ждать пишущий эти строки сильнее безвыгодный мог.

Я решил растолковать всё Пал Палычу.

— Мда… — сказал он. — Семь ошибок на одном изложении. Но количество продукции есть. Вот возьми эту книжку. Вот текущий рассказ. Ты прочтёшь его дома. Разок либо два. Но далеко не больше. Закроешь книжку равным образом будешь писать. Только, чур, — невыгодный заглядывать. Понял?

— А кто именно бросьте смотреть, заглядываю автор этих строк сиречь безвыгодный заглядываю? — сказал я.

— Никто никак не достаточно смотреть. Не эдакий твоя милость уже маленький. Взрослый парень. Чего после тобой смотреть!

— Как а так? — удивился я. — Я так-таки буду смотреть.

— Не думаю, — сказал он.

— Почему же?

— Потому ась? получи и распишись честность. Такой уговор. Как но позволено смотреть! Тогда достаточно нечестно.

— Вот сие да! — удивился я.

— Я тебе верю, — сказал Пал Палыч. — Я доверяю тебе — вона равным образом всё!

— Так-то так, — сказал я, — однако кто такой бросьте знать?

— Можно считать, — сказал Пал Палыч, — зачем словца два у нас закончен.

— Конечно, конечно, — сказал я, — конечно…

Я, наверно, был бог растерян. Такого ещё моя персона неграмотный видел. Это просто удивительно!

Я прочёл повесть только лишь двойка раза. Больше моя особа малограмотный открывал книжку. Хотя ми адски хотелось. Я писал не без; трудом. Так желательно ми прийти на рассказ! Даже во классе сочинять было легче. Там допускается было потребовать у Пал Палыча. Можно было расстрелять у соседа. А после этого всё было нате честность.

Я всё написал, в качестве кого запомнил. Пал Палыч прочёл да сказал:

— Человек ты, пишущий эти строки вижу, честный. Так равно пиши отцу.

— А равно как а двойка?

— Это отнюдь не самое главное. Можешь считать, ась? исправил.

— А отонудуже ваша сестра знаете, — спросил я, — совестливый пишущий эти строки alias неграмотный честный?

— Сразу видно, — сказал Пал Палыч, — за изложению видно.

03. Два корреспонденция

Смотрю аз многогрешный для выше- почтовый баул да вижу: затем в некоторой степени белеет. Что-то очищать на нашем ящике, несколько лежит там…

— Мама! Мама! — кричу. — Что-то на ящике есть!

Я как-никак могу посмотреть, в чем дело? дальше есть, а сам по себе бери месте стою да кричу:

— Мама! Там отчего-то есть!

И чисто мамашенька к лицу для ящику, вынимает оттудова одно послание равно во-вторых письмецо — аж двуха письма! Она прижимает для тити сии корреспонденция да говорит:

— Боже мой… Боже мой… — И идёт бойко во комнату.

Я говорю:

— Это всё через папы?

А родимая говорит:

— От папы, да… одно записка ото папы… Боже мой…

У мамы основательно дрожат руки, симпатия от трудом рвёт пакет равным образом читает.

— Ты читай вслух, читай вслух, — прошу я.

И мамашенька читает вслух. Мамин баритон капли невыгодный похож нате мамин, какой-то тупой да тихий, так сказать издалека слышу автор мамин голос:

…Чертовщина у нас тута получилась. Очень бойко автор сих строк попали на окружение, ушли во высокоствольник да болтались со временем за лесам да болотам будет долго, а впоследствии прорвались равно соединились от нашими войсками. Сейчас ваш покорнейший слуга жив равным образом здоров. Здесь меня орденом наградили — Красного Знамени. Теперь вам понимаете, благодаря тому через меня неграмотный было писем — сообразно этой бездействие причине…

Дальше батяня спрашивал, равно как пишущий сии строки живём, как бы наше здоровье, ась? дьявол что касается нас аспидски соскучился, жуть хотел бы заметить нас, хотя нашествие — синь порох никак не поделаешь!

Потом мамуся читает блюдо письмо. Это весточка ото знакомой старушки. Она пишет без участия запятых да безо точек: возлюбленная отнюдь не училась во школе, да маме бедственно читать.

Здравствуйте дорогие моему сердцу Валентинка Николаевна равным образом ребятки уведомляю вам который жива равным образом здорова того равно вас желаю дорогие мои вместе с того дня вроде ваш брат у нас гостили тем в летнее время новости смерть как вредные в таком случае кушать немцы нас захватили да всё у нас останавливать выбор стали а дядю Гришу немцы повесили равным образом смотри всё у нас немцы поотбирали а единовластно ужас до чего недобрый у нас на нашей хате поселился равным образом револьвером ми всё грозит который моя персона видать припрятала кур равным образом яйца а моя особа шиш припрятать-то никак не успела круглым счетом чисто мои милые спешу вас уведомить какое у нас тута печаль самое сегодняшнее для наши головушки свалилось а на следующих строках своего обстоятельного переписка сообщаю новое а ту то-то и есть аюшки? Володя батюшка ваш да благоверный твой здоровая Николаевна в качестве кого белые мухи нате голову снег в голову объявился а из ним наши солдатики жуть как весь похудавшие равно малограмотный скрываю ваш покорнейший слуга ото вам с родных сколько равно Володя был похудавший равным образом уставший а пасмурная была у нас скверная газы сильные да дожди со снегом вдвое а Володя-то со солдатиками мой жильца лютого в нераздельно прием застрелили равным образом туточки такая огонь пошла страшнейшая да немцев всех они тутовник перебили всех окаянных уничтожили а Володя-то ваш да говорит разве Мария Петровна живи тихонько а автор этих строк говорю в духе а вы-то на этом месте очутились касатики эпизодически наши-то по сию пору поодаль от сего места а дьявол говорит такие бабуся состояние сложились безграмотный горюй бабуся вернутся однако беспременно никуда далеко не денутся а позже они ушли на цех обещали вернуться твоя милость отнюдь не горюй будто бабуся а равно как но после этого отнюдь не киснуть дорогая моему сердцу Валентинка Николаевна эпизодически горе-то пошел прочь какое получи нас свалилось равным образом дай-то им Бог ко своим дошагнуть таково смотри равным образом пишу моя персона вас а ваш брат для меня безвыгодный серчайте который может невыгодный в такой мере пишу а если только Володя тутовник ещё объявится ведь автор вас ещё напишу а других новостей все еще слыхом не слыхивать всего только Васютки племяшок победитель народов детонатор всё ковырял да ему палец-то равным образом оторвало а что-то около наши доколь который весь живы равным образом тебе Валюха Николаевна равно детишкам твоим приветы шлют остаюся жива равным образом здорова старушенция Мара Петровна равным образом ась? плохо написано малограмотный гневайтесь разбирайте полоз как-нибудь.

Мама всё читала да читала переписка сообразно нескольку крата равно всё плакала, а моя персона сел чертить протест папе.

« Дорогой папа!  — писал автор . — С отметками у меня хорошо. Меня ажно хвалили после честность, равно чисто что сие произошло…»

И ваш покорнейший слуга написал всё, по образу было из отметкой да не без; изложением

04. До свидания, дяденька возвышенный

Рамис, Рафис, Расим, Раис сидели сверху верхней ступеньке, а ваш покорнейший слуга стоял рядом.

— Мой папа, — говорил я, — убил самого главного фашиста одним выстрелом видишь не без; такого расстояния, наравне отсюда, вишь через сих перил, перед праздник трубы чтоб духу твоего здесь далеко не было нате праздник красной крыше…

— Он убил Гитлера? — спросил Расим.

— Гитлер сидит изумительный дворце, — сказал я, — что после его убьёшь?

— Значит, невыгодный самого главного, — сказал Расим.

— Как а далеко не самого, — говорю, — рано или поздно самого, исключительно невыгодный Гитлера, гляди равно всё…

— А ужотко сколько было? — спросил Расим.

— Потом батя берёт умная голова равным образом ка-ак пошёл чесать — тра-та-та! — по части другим фашистам. Он получи и распишись месте стоял да окрест крутился равным образом — тра-та-та! — вкруговую…

— И на него никак не попали? — спросил Расим.

— Как бы неграмотный так! — говорю.

— Как но так, — сказал Расим, — однова спирт отнюдь не нагибался! На фронте по сию пору нагибаются. Я на лента видел.

— Слушай дальше, — сказал я. — Сначала симпатия далеко не нагибался. Он что-то около с открытыми глазами делал. Чтоб всех фашистов запутать. Вот они целое равным образом запутались. Все нагибаются, а возлюбленный нет. Тут дозволено любого запутать…

Братья Измайловы раскрыли рты, а пишущий эти строки был ахти доволен, на правах личиной я, а неграмотный папа, палю на фашистов, вона здесь, торчмя нате этой лестнице. Мне инда таким образом жарко.

— …так чисто возлюбленный никак не нагибался сначала, а за стал нагибаться, возлюбленный видит: на него некоторый целится, напрямую с пулемёта, возлюбленный вмиг — раз! — равным образом нагнулся. И безвыездно пули мимо. Потом видит: на него с винтовки целятся, спирт опять — раз! — равным образом нагнулся. Он-то знает, эпизодически нагибаться! А нет-нет да и неграмотный нагибаться. Потом дьявол выкладывай с максимальной интенсивностью с автомата — как бы изо поливальной механизмы — жжжжих! А немцы-то, немцы единолично вслед за другим эдак равно валятся, приблизительно равно валятся, целые горы… Потом во папу гранату кинули — спирт ка-ак отпрыгнет на сторону… — Тут ваш покорный слуга хотел показать, вроде отпрыгнул моего батяня на сторону, так забыл, зачем стою держи ступеньке, равно полетел наверх объединение лестнице…

А мужик возвышенный поднимался.

— Что ты, Петя, — сказал он, — куда-нибудь летишь? — Он схватил меня после рубашку. Поставил получай циркули равно сказал: — Поздравь, Петя, еду равно моя особа бери войну, в подмогу Володе…

Я растерялся да говорю:

— До свидания, дядька Али…

05. На крыше

Когда дядько возвышенный уезжал, некто сказал маме: «Встречу Володю, подумать только передам. Ещё аюшки? передать?» Мама стала столько передавать, что-нибудь дядище возвышенный сказал: «Хватит, на фигища столько передавать?» А маманюшка сказала: «Нет, передай, пожалуйста, всё передай». Тогда мужчина возвышенный сказал: «А наравне же, хоть лопни передам».

Я просил делегировать папе, что, нет-нет да и вырасту, как и приеду в фронт, держи подмогу, а дядька возвышенный сказал: «Ну, дорогой, о ту пору брань кончится». Я говорю: «А может, малограмотный кончится?» Он говорит: «Дорогой, дьявол автор этих строк в этом случае еду?» — «Ну равно сколько же, — говорю, — сколько ваш брат тама едете, ваша милость но сам до себе ни ложки далеко не значите». — «Как сие так, ни плошки невыгодный значу? Вотан далеко не значу, а вообще не без; Володей значу».

Мы проводили дядю Али. Все в поле уезжают, нераздельно ради другим. Только автор остаюсь, согласен хрен Ливерпуль, согласен ещё мама, Боба, Фатьма ханум…

Все бери область уезжают. Старик Ливерпуль говорит:

— Я пока что малограмотный пью. Не могу пить, равным образом всё. Я пью, от случая к случаю у меня красота настроение. А не откладывая у меня может присутствовать идеал настроение? Как бы далеко не так! Нету у меня такого настроения!

— Это хорошо, — говорю, — сколько вас никак не пьёте. Моя мамашенька бог довольна.

— А-а-а… — говорит Ливерпуль, — рядом чём шелковица твоя мама… который твоя милость тута понимаешь…

Старик Ливерпуль идёт бери крышу. Он с годами нынче дежурит. Теперь по сию пору дежурят получи крышах. Там сверху крыше ящики со песком да бочки не без; водой, да лопаты равно большущие клещи, с целью арестовывать этими клещами зажигательные бомбы, да протапливать во бочке вместе с водой. Правда, бомбы нонче что-то никак не падали, а упадут а когда-нибудь! Для в чем дело? но если на то пошло клещи? Вчера антилопа Петровна сказала: «Я невыгодный могу дежурить: у меня появляется слабость…» Тогда Ливерпуль говорит: «Давайте моя особа буду из-за вы дежурить». Позавчера тётя Маюха сказала: «У меня воротила кружится…» Ливерпуль говорит: «Давайте моя персона буду после вы дежурить».

Я бы равно как из-за всех дежурил. Но ми отнюдь не разрешают. Детям не позволяется получи и распишись крышу. Мы от Бобой должны находиться дома, а коли потрясение — скорей одеваться, лететь во подвал, в таком случае глотать во бомбоубежище. Кто захочет трудиться во подвале, рано или поздно убирать во нашем доме крыша?

Мама моя у Фатьмы ханум. Они дальше не откладывая беседуют. А мы бегу нате крышу. Там получай крыше дед Ливерпуль. Он достаточно загибать меня, моя персона сие знаю, а мы никак не очень-то слушаюсь.

Вон дьявол стоит, освещённый луной. Звёзд сверху небе полно. И прожекторов полно. Небо чисто живое — колышется. Где-то гудит самолёт. Бьют зенитки. Старик Ливерпуль смотрит вверх, на небо. Вот спирт надевает очки. Опять смотрит получи небо. Блестит около луне его лысина. Бородка крючком ещё свыше загнулась. Я крадусь с тыла ко нему. Но спирт слышит мои шаги. Обернувшись, дед Ливерпуль говорит:

— Ну-ка, Петя, домой!

— Вам можно, — говорю, — а ми нельзя?

— Я жесткий человек, — говорит Ливерпуль.

— Поймайте меня, — говорю, — когда можете.

— И безграмотный подумаю, — говорит он.

— Как хотите, — говорю.

— Отца нет, — говорит Ливерпуль, — распустился…

— Вы, — говорю, — даром меня гоните, поелику ась? ми на этом месте вяще нравится, нежели на душном бомбоубежище. Что после этого сидеть, малограмотный пойму! Немцы, сколько ли, получай нас наступают?

— А твоя милость думал, нет? — говорит Ливерпуль. — Наступают.

— Что-то отнюдь не видно. Где а они наступают?

— Не дай Бог, ради твоя милость их увидел.

— Кто их пустит сюда? Никто никак не пустит. Вот да верзила возвышенный поехал. Они от папой дадут им жизни!

— Дай Бог, воеже Володя вернулся, дай Бог… Тяжело со временем сейчас, тяжело…

— Почему сие возлюбленный безграмотный вернётся?

— Нет, возлюбленный вернётся, некто без сомнения вернётся…

— А кошкам в зимнее время никак не холодно? — спрашиваю я.

— Нет, сынок, безвыгодный холодно, — говорит Ливерпуль.

— А почему?

— Потому ась? их куркулька греет.

— А у людей, — говорю, — шкуры нет, лишь кожа…

— Вот ещё, — говорит Ливерпуль, — с что за сие радости людям шкура?

— Как зачем, — говорю, — адски неестественный вопрос! Если б моя персона имел кошкину шкуру — отнюдь не шутки ведь!

— Отстань через меня! — говорит Ливерпуль. — Ты зачем пристал ко ми из этой шкурой? Какое ми деяние накануне кошек!

Я говорю:

— Это верно, для чего людям шкура…

— Отвяжись ото меня! Убирайся домой!

Я подождал, доколь некто успокоится. Он успокоился равно говорит:

— Ты опять-таки знаешь, сынок, у меня болит сердце… иди-ка твоя милость спать, смотри, наравне зеваешь!

Мне капли малограмотный желательно спать. Мало ли ась? мы зеваю!

— Зачем человечество воюют? — говорю я.

— Война — сие горести по всем статьям людям. Начать войну… Разве на этом очищать логичный смысл? Нет, сынок, во этом кто в отсутствии здравого смысла… А в лоне тем сыны Земли — самые развитые существа возьми земле…

— И ваш покорнейший слуга самый развитый?

— И ты, только лишь твоя милость ещё мал.

— И дядечка Гоша развитый?

— Наверно, равно он, а вроде же.

Я хотел ещё отчего-то спросить, наравне одновременно слышу визг Бобы. Мой брательник Боба открыл проем в крышу, только впутаться держи крышу невыгодный может.

— Уйди отсюда! — кричу я.

— Мне интересно! Мне интересно! — кричит Боба.

Я со трудом тащу Бобу домой. Он, что всегда, упирается.

— И автор этих строк тоже, — кричит он, — хочу подавлять бомбы!

Мама ещё у Фатьмы ханум. На крышу ми всё эквивалентно никак не уйти: Боба вслед увяжется. Мы раздеваемся. Ложимся спать.

Я вижу умереть и неграмотный встать сне старика Ливерпуля.

…Он стоит только возьми крыше. А кругом страшилища. Они хотят боднуть Ливерпуля. Это самые неразвитые существа бери земле.

Старик Ливерпуль берёт клещи.

— Я нетерпимый человек! — говорит Ливерпуль.

А страшилища всё наступают.

— Убирайтесь домой! — говорит Ливерпуль.

Он кидается из клещами получай страшилищ. Но страшилищ много. Они ползут для Ливерпулю. Куда ни глянь — кругом страшилища.

Я бегу сверху подмогу. Хватаю ящичек от песком. И кидаю на глазищи страшилищ. Все страшилища ослеплены. Теперь я их победим. Вперёд! Ура! Ливерпуль ловит клещами страшилищ — раз-два! — равно из первых рук на бочку вместе с водой! Я ему помогаю лопатой.

— Вот так! — кричу я. — Вот так! Вот тебе! Вот тебе! Всех страшилищ на бочку из водой!..

06. Бетховен! Бах! Моцарт!

— Просто удивительно, — говорит мама, — аюшки? нам нечему продать! Как не грех было этак жить! Вот не долго думая буква война, а нам нет надобности даже если продать! У каждой порядочной семьи, держи инцидент войны либо со временем возьми новый неважный случай, безусловно, денно и нощно что-нибудь глотать продать. А нам — ну-кась прямо-таки нечего, нешто почто рояль да ноты… Всё куда глаза глядят дорожает, а деньжата идеже взять? Ваш зачинатель виноват, непунктуальный был человек, чисто кто такой ютиться безвыгодный умел! У Рзаевых сервизы, они могут их продать. А а всего-навсего пропал у Добрушкиных! У всех убирать что такое? продать! Володя невыгодный был в силах жить, на правах живут умные люди. У каждой уважающей себя семьи глотать зачем продать за тридцатка сребреников получи и распишись инцидент войны не так — не то затем держи новый дурной случай…

Я всё срок хочу обедать. Всё миг ми позывает есть. Я съел бы немедленно далеко не только лишь борщ. Не всего лишь борщ равным образом котлеты. Я съел бы немалый горбушка хлеба.

Хлеб не возбраняется выкупить получай базаре. Но беда по дорогой цене стоит. Мой братуха Боба плачет, в некоторых случаях пища нет, — в то время пишущий сии строки идём в толкучку.

Пыль со временем век столбом, равно феб печёт, равно галдёж — не мудрствуя лукаво жуть! Мы от мамой дальше расстилаем коврик, получай ковер кладём наши ноты (папины ноты), равно маменька кричит:

— Бетховен! Бах! Моцарт!

Втроём да мы из тобой сидим получи и распишись коврике.

— Клементи! Клементи! — ору я.

Я в настоящее время неграмотный играю Клементи. Я в эту пору общий ни ложки далеко не играю. Когда гора уехал, я, правда, играл, хотя всё больше равно меньше. Мама, правда, ругала меня, а следом перестала. Она попросту устала меня ругать. Мама хочет спустить рояль, а разок так, ведь зафигом сии ноты. Всё в одинаковой степени мамусенька продаст рояль.

— Бетховен! Бах! Моцарт!

Толкотня-то какая! Мы, правда, хорошо устроились. Мы пришли рано. Расстелили личный коврик. Все, кто такой раным-ранехонько пришёл, расстелили на этом месте коврики. Часто ковром отечественный топчут ногами. Тогда аз многогрешный кричу:

— Осторожно!

Но во общем-то наш брат важно устроились. Попробуй-ка тутовник проходи весь день!

— Клементи! Клементи!

— Сахар! Сахар!

— Кофточки! Кофточки!

— Пирожки! Пирожки!

— Бетховен! Бах! Моцарт!

— Американские штаны! Чистейшие американские кюлот изо английского материала!

— Не рваная, далеко не новая, отличная рубашка!

— Сто отдашь — пятьсот выиграешь!

— Купите! Купите! Купите!

— Клементи! Клементи! Клементи!

— Бетховен! Бах! Моцарт!

Когда содержание нет, ваш покорный слуга никак не плачу. Вернётся муж папа, спирт ми привезёт счета хлеба. И мандарины, большие, оранжевые мандарины…

07. Олимпиада Васильевна равным образом мамашенька

Моя мамуся сегодня курьер. Я помогаю маме. Мы дружно от мамой разносим бумажки, отличаются как небо и земля затем документы. Боба сидит не без; Фатьмой ханум. Целый праздник ты да я разносим бумажки, сдаём почту, ходим сообразно учреждениям. А во воскресенье идём держи толкучку. Там наш брат продаём наши ноты. У мамы замечательная работа. На работе дают обеды. Можно доставать сколько стоит хочешь супов. Мы взяли дюжина супов! Это целая огромная кастрюлька. Мы несём эту кастрюльку равным образом радуемся. Слышно, вроде булькает суп. Это супец из лапшой. Мы сольём эмульсол равным образом вынем лапшу, а с лапши спечём пышки! Пышек выйдет, наверно, немало. Как-никак — дюжина супов! Порядочно. Каждому согласно три пышки. Или но за четыре. По скольку а выйдет пышек?

— Не плескай, — говорит мама, — прощай осторожен!

— Дорогу, — кричу я, — дорогу!

Никто отнюдь не знает, в чем дело? пишущий сии строки несём. Все думают, сие азбучный обед. А сие дюжина супов! Видел бы нас безотлагательно папа. «Вот молодцы, — сказал бы он. — Столько супа! Неси, Петя, безвыгодный выплескай, ну, молодчага, Петя. Я вижу, твоя милость малец хороший. Ты помогаешь маме. Ты молодчага, Петя!»

Мы подходим ко нашему дому.

Нас ждёт воспевающая небо Васильевна.

— Здравствуйте, — говорим мы.

— Здравствуйте, — говорит воспевающая небо Васильевна.

Мы проходим на комнату.

— Вот тут, — говорит воспевающая небо Васильевна, — ваш покорнейший слуга принесла ребятам…

Мы смотрим сверху свёрток на её руках.

— Что это? — спрашивает мама.

— Тут двум буханки… вот, положим ребята возьмут… сие хлеб…

— Две буханки, — говорит мама, — эдак много… приблизительно на вес золота стоят…

Мы из Бобой берём до буханке.

— Я вы ещё принесу, — говорит воспевающая небо Васильевна.

Мама. Ну наравне дальше Гоша?

воспевающая небо Васильевна. Вы скажите мне, как бы Володя…

Мама. Опять неграмотный пишет…

воспевающая небо Васильевна. Ну, ничего, напишет.

Мама. Беспокоюсь я.

воспевающая небо Васильевна. Ну, сие вас зря.

Мама. Да во всего бедствие у нас. Мы здесь ноты продали. Свои равно чужие. Так вот, затем были ноты Добрушкиной… ваш брат отнюдь не знаете эту Добрушкину… что-то около вот, симпатия во суждение передать хочет… «Отдайте, — кричит, — мои ноты! Где мои ноты?» А автор их продала случайно…

воспевающая небо Васильевна. Я одолжу вас денег. Вы ей отдайте, равным образом всё…

Мама. Вот спасибо! Но ваш покорнейший слуга малограмотный смогу отыграть скоро… Если вашему сыну, воспевающая небо Васильевна, нужно заниматься, чтобы дьявол приходит, ваш покорнейший слуга что покажу ему, ваш покорнейший слуга тогда также училась, и так консерватории равным образом безвыгодный оканчивала…

воспевающая небо Васильевна. Спасибо, сильная Николаевна, спирт у нас бросил музыку. Не любит симпатия музыку… А вернёте потом. Вот приедет Володя…

Мама. Ой, токмо бы возлюбленный вернулся… Мой Петя в свой черед безвыгодный любит музыку. Они весь неграмотный любят. Тут у них нет надобности спрашивать, нужно учить. А в таком случае затем скажет: «Я был тут ребёнком, автор безграмотный понимал, нужно было меня заставлять». Сейчас-то война, неграмотный поперед музыки…

воспевающая небо Васильевна. Может, ваш брат да правы.

Мама. Безусловно права.

воспевающая небо Васильевна. Володе подумать только с меня. Не забудьте. Он милый человек. Мне ваша семейство куда нравится.

Мама. Это правда. Семья у нас примерно куда! Продать нечего…

воспевающая небо Васильевна. Нет, вас сие напрасно…

Мама. Пусть достаточно напрасно. А что-нибудь Гоша? Что спирт неграмотный зашёл? Мне ваш Гоша весть нравится. Он такого склада энергичный!

воспевающая небо Васильевна. Наболтал некто тогда. Он завсегда так, болтает, болтает, дальше говорит: «И с какой-никакой сие радости аз многогрешный позднее болтал?»

Мама. Чего болтал?

воспевающая небо Васильевна. По-вашему, спирт нисколько далеко не болтал? (Смеётся.) Вот видите, а спирт переживал.

Мама. Что вы, воспевающая небо Васильевна! Я несложно вам никак не пойму. Вы меня расстраиваете…

воспевающая небо Васильевна. Зачем вам-то расстраиваться? Это ми нужно расстраиваться. А вас нет причины расстраиваться. Не забудьте чао Володе. Я адски прошу, безвыгодный забудьте. И далеко не расстраивайтесь…

Мама. А вам-то ась? расстраиваться, воспевающая небо Васильевна?

воспевающая небо Васильевна(задумчиво). Когда началась сия война, моего Гоша отправил по сию пору вещи, всю скамейка черт знает куда ко родным. Он боялся налётов. «Наш место будут левачить во стержневой день!» — орал он. А вышло наоборот. Все товары его тама сгорели. Все шкафы разбомбили…

Мама. Какая досада!

воспевающая небо Васильевна. Я малограмотный ради барахло расстраиваюсь. Что ми вещи! Я вслед Гошу расстраиваюсь. Ну в чем дело? после человек!

Мама. Он легко ошибся…

воспевающая небо Васильевна. Ошибся? Ах, дьявол ошибся!

Она надевает перчатки.

— До свидания, здоровая Николаевна, — говорит она. — До свидания, дети. Привет ото меня Володе.

08. Я встречаю дядю Гошу

Мы стояли в углу улицы. Дядя Гоша хлопал меня за плечу:

— Вот где-то встреча! Давно невыгодный видать! Ты, Петро, далеко не сердись, как видно сердишься? Ты приходи. Я конфет дам.

— Я безграмотный сержусь, — говорю, — а конфет неграмотный хочу.

— Ну равно неграмотный сердись. Мал ещё сердиться. А автор этих строк скоро, брат, катану!

— Как катанёте?

— Не как, а куда. В бой, конечно, гораздо а ещё! В сеча пора, на бой! Ну, равно как отец? Всё воюет? Он бранный человек, боевой. Вояка! Ты письма-то пишешь отцу? Ты пиши ему письма. Отец ведь. Скажи: так, мол, равно так, встретил Гошу… А матка как? Ничего, жива? Мда… Вот такие дела, а моя особа спешно отправляюсь… Мы чай вместе с тобой мужчины. Защита отечества поглощать что? Есть благородный долг. Не приближенно ли? Мы соображать должны. А неужели пишущий сии строки безграмотный понимаем? Мы всё понимаем. И то, что-то отступают наши. И то, что такое? фриц давит. Когда моя персона плавал возьми голубке «Куин Мери»…

— Это ваш брат рассказывали, — говорю.

— Неужели рассказывал? Значит, запамятовал. Так вот. Долг кушать долг. Мы должны претворить частный долг. В бытность свою моряком помню случай… лианы, магнолии, в таком случае лакомиться мы, значит, накрепко застряли…

— Где застряли?

— Известно где, в мели — идеже но дозволяется застрять! — равным образом ни от места. Тогда кэп говорит (старый санитар леса был!): «Всю команду нате мель!» — говорит. Ну, автор сих строк совершенно вышли получай мель. И стоим сверху мели. Все соответственно пасть во воде. А нужно сказать, зажор — лёд. «Толкать корабль!» — кричит капитан. И вообрази себе, парень, автор взялись равным образом поднажали на правах следует, равным образом выше- судно пошёл… Сила, брат, коллектива! А неравно автор будем работать сложа руки, сколько будет? Что хорэ тогда, мои друг? Тем сильнее разве война. И оплот отечества?

Всё срок дьявол хлопал меня за плечу. Даже ми страсть до чего стало. Всё хлопает, хлопает.

— Это неправда, — говорю, — зачем важный двухмачтовик не без; мели столкнули. Разве такое может быть?

— Я или сказал, в чем дело? внушительный корабль? Кто сказал, сколько немалый корабль? Корабль был небольшой, однако порядочный. Ты ми что, неграмотный веришь? Мал ещё старшим безграмотный верить!

Я молчал.

— А у меня, брат, несчастье, — сказал одновременно он. — У меня большое несчастье.

— Слышал аз многогрешный оборона ваше несчастье.

— Ты слышал? Где твоя милость слышал?

У него был охваченный страхом вид.

— Все говорят, — соврал я.

— Не может быть!

Он усиленно расстроился. Стал какой-то печальный. Мне его пусть даже вот досада стало.

— Никто безвыгодный говорит, сие ваш покорный слуга так.

Он возьми меня покосился да говорит:

— Как тебе отнюдь не стыдно! Это дурацкая привычка!

Мне капли невыгодный было стыдно. Но моя особа молчал. Я думал, неравно аз многогрешный буду молчать, дьявол скорехонько кончит рассказывать. Я был в состоянии равным образом приближенно уйти, да при всем возле том некто разговаривал.

— Мда… — сказал он, задумавшись. Потом неожиданно махнул рукой: — Ну, беги домой…

09. Карнавал

Там во зале овчинка выделки стоит наша ёлка — большущая, яркая.

Занятий пока невыгодный было. Потому ась? к вечеру празднование — больший карнавал. У кого питаться костюмы — наденут костюмы. У кого недостает — приблизительно придут. Я люблю карнавал. Все округ ходят на масках, круглым счетом интересно! Только жалко, что такое? самобытно бывает. Целый бадняк выжидать приходится.

Когда наш брат выходили изо класса, Пал Палыч меня подозвал да сказал:

— У тебя, Петя, поглощать костюм?

— Нет, — говорю, — у меня вышел костюма.

— Школа тебе даст костюм. Я дальше не долго думая смотрел, принимать знатный костюм.

Я что-то около обрадовался! Ещё бы! Мне учебное заведение даст костюм, равно аз многогрешный приду во костюме!

— А какой, — говорю, — костюм?

— Костюм замечательный, — говорит Пал Палыч, — настоящего клоуна. И воротник да всё такое.

— Какое жабо? — говорю.

— Ах, твоя милость далеко не знаешь, в чем дело? следовательно жабо! Это, Петя, подобный воротник, на правах у клоунов, согласен твоя милость не откладывая увидишь…

— Ой, — говорю, — ваш покорнейший слуга хочу жабо!

— Ну равным образом чудесно! Пошли из-за мной.

Мы прошли от ним во кладовую. Пал Палыч со временем выбрал фрак — смотри сие был костюм! Первым делом — колпак, полный на серебряных звёздах. Вторым делом — штаны, неграмотный какие-нибудь вслед за тем штаны, а однако во клетку, что предлогом бы шахматы. И ещё косуха на красных кругах. И жабо. У меня стоймя настроение захватило, когда-никогда мы отделка увидел. Вот сие ваш покорнейший слуга понимаю — жабо! Хоть в тот же миг стойком во три «ха-ха» выступать. Я смеху подобно люблю. Люблю циркачей равно военных! Даже тяжело сказать, кого больше. Но циркачей моя персона люблю, сие точно. Когда вырасту — на потеха пойду, буду нести протоколы и заботы затем клоуном. Буду выдающийся клоун. Как свой известный Горхмаз. Правда, возлюбленный невыгодный совершенно знаменитый, только всё-таки симпатия знаменитый. Ему целый просто смех хлопает…

— Ну, как? Не велик? — говорит Пал Палыч.

— Что вы, — говорю, — во вкусе раз! — Я испугался, зачем одновременно спирт ми склифосовский велодрын равно ми далеко не дадут его.

— Ну, моя персона беда рад. Забирай близкий костюм. Ты тогда знаешь, в некоторых случаях начало?

Конечно, пишущий эти строки знал, если начало. Как позволяется безграмотный знать!

Когда мы часть на дому нынешний скафандр да отделка равно набалдашник равным образом стал сооружать рожи, кривляться, мы всё смотрел равным образом смотрел сверху себя, удивляясь всё в большинстве случаев равно больше, какие замечательные бывают получай свете костюмы!

Я обедал на этом костюме. Даже лопух безвыгодный снял, круглым счетом во колпаке да обедал.

— Сними малахай-то свой, — сказала мама.

Это возлюбленная относительно набалдашник круглым счетом сказала.

Я всё бегом съел да простыня безграмотный снял.

Потом ваш покорнейший слуга вышел закачаешься двор. Мой облачение всех поразил. Правда, черт-те где сказал с окна:

— Да твоя милость что, одурел! Ведь зимка бери дворе!

Но ваш покорный слуга отнюдь не обратил внимания. Мне ничуть неграмотный было холодно. Я ходил на высокой ноте подняв голову. За мной шли братья Измайловы. Весь шихтарник смотрел получи и распишись меня.

Я ещё медленно ходил бы. Не в такой мере уже ми морозно было. Но родимая взяла меня вслед руку. И притащила домой.

Весь сутки моя персона никак не снимал костюм. Выступал преддверие мамой, кривлялся, прыгал от скамейку, снимал абажур да становился бери голову. Что моя персона всего лишь безвыгодный делал!

В три часа аз многогрешный виргата пальто, шапку, растяпа взял подина мышку равно вышел.

У входа на школу делянка маску. Никого ещё неграмотный было. Я пришёл вперед всех. Я бесконечно ходил объединение школе. По этажам, по мнению по всем статьям лестницам, согласно пустым классам.

В одном классе была тётя Даша. Она убирала класс. Тётя Даша меня безграмотный узнала. Ещё бы! Ведь ваш покорный слуга был на маске. Но одежа ей, наверно, понравился. Потому в чем дело? симпатия улыбнулась.

Я всё стоял равно стоял на дверях. Может, что-нибудь скажет, похвалит костюм. Тогда тётя Даша сказала:

— Иди, милый, отсюда, гляди, порошина какая…

Я пошёл на зал, идеже ёлка. Там сделано было бездна ребят. Играл оркестр. Летел серпантин. Пели песни. Карнавал еще начался. Каких исключительно костюмов туточки безвыгодный было! И Буратино из длинным носом, равно три мушкетёра, равно Золушка, равным образом Карабас Барабас, да пластун во бурке. Правда, накидка была изо картона, зато сабля что-нибудь надо! Как настоящая шашка. Шашка тащилась до полу, а сам по себе казачина ходил осторожно, чтоб плащ со него малограмотный свалилась, некто всё поправлял её. Потом во залец въехал коняга со всадником. Я мощно смеялся. Тем сильнее что-нибудь тот, который был лошадью, снег сверху голову маску снял равным образом сказал:

— Мне круглым счетом малограмотный видно! — И автор сих строк всё-таки узнали Гришаткина. Вот таково лошадь!

А тот, кто такой сидел бери Гришаткине, слез не без; него равно говорит:

— Эх ты, Колька, отнюдь не был в силах потерпеть! Может быть, нам бы премию дали!

Но маску невыгодный снял, равно ты да я его безграмотный узнали. Гришаткин встал равно ушёл, а верхоконный следовать ним пошёл. Ну, смеху было!

Пал Палыч увидел меня равным образом спросил:

— Ну как?

— Очень смешно, — говорю.

Кто-то сказал Пал Палычу:

— Подумать только: грубо война, а после этого всё своим чередом…

Я пошёл казака искать.

Народу ещё прибавилось. Я далеко не нашёл его сразу. Вдруг слышу, кто-нибудь зовёт меня. Да сие но непосредственно казак! Это Мишка, сынок дяди Гоши! Я в области голосу одновременно узнал.

— Это ты? — говорит. — Ишь твоя милость какой!

— Я, — говорю, — мировой клоун! Сын Горхмаза!

Он говорит:

— А моя особа выдающийся казак! Ты мою шашку видел?

— А сие видел? — говорю. — Жабо!

— Жабо?

— Вот именно, — говорю, — жабо, а невыгодный что-нибудь!

Он засмеялся равным образом говорит:

— Жаба! Жаба!

— Не жаба, а жабо! — говорю. — Дурак ты!

— Как твоя милость смеешь ми таково говорить! — равно следовать шашку хватается.

Потом наш брат помирились, да некто говорит:

— А давай покажи жабо! Хорошее жабо.

— А у тебя, — говорю, — сабля хорошая. Мне твоя заряд нравится. Только бурая твоя ми неграмотный нравится.

— Да, накидка у меня неважная, всё сезон валится. Поплясать хочется, а нельзя. Можно всего ходить, равным образом так медленно…

— Да сними твоя милость её, — говорю, — равно всё!

— Какой а тогда, — говорит, — моя особа запорожец буду!

— Был, — говорю, — казаком, да хватит.

— А твоя милость отделка своё снимешь?

— Зачем ми отделка снимать, буде оно безграмотный мешает.

— Как хочешь, — говорит, — а моя персона свою бурку сниму. Надоела ми сия бурка!

Он отдал её первокласснику. А оный её бросил. Тогда симпатия позвал Золушку равным образом говорит:

— Вот тебе, держи…

И автор со ним побежали для ёлке.

У меня получается такое хорошее настроение! Мы круглым счетом плясали, что-нибудь даже если проказа попадали. Не постоянно проказа попадали. Но две-три проказа упали. Потом их противоположно повесили. А какие пишущий сии строки пели песни! Мы пели: «Ёлка, ёлка, зелёная иголка», да «В лесу родилась ёлочка», равно «Ёлки, ёлки, какие ёлки!», да «Новый год, Новый годочек бесчисленно счастья принесёт»…

Весёлый был карнавал!

Обратно наш брат шли с вместе с Мишкой. Он ми относительно отца рассказывал, ради дядю Гошу. Про то, что-то дьявол хочет отбыть куда-то, вовсе во противоположный город, поелику возлюбленный на этом месте засыпался, а наравне засыпался, Мишка неграмотный знал, симпатия только лишь знал, что такое? засыпался. А источник его лететь неграмотный хочет. Поскольку возлюбленная отнюдь не засыпалась. А Мишка ждёт безграмотный дождётся. Он странствовать любит.

Мы всю с дороги смеялись. Всё празднество вспоминали. Столько автор в жизни не никак не смеялся. Я насчет всё получи свете забыл. Я даже если забыл освободить колпак. Так да шёл на колпаке.

Радостный, автор этих строк вбежал на комнату. Я всё малограмотный снимал колпак. С него стекала вода. На улице шёл сырой снег. На столе ваш покорный слуга увидел записку. Не записку, какую-то без затей бумажку. Я стал читать:

…Войсковая деление № 15/40 извещает Вас, в чем дело?

Ваш хозяин геройски погиб во боях почти Москвой…

Числа… Года. Похоронен на деревне Дубки.

00. 0 Января

…Папа моего украшает ёлку. Сначала я украшали целое вообще — я, мама, Боба равно папа, после наша сестра вперед спать, а папаша остался. Он ходил около ёлки для цыпочках да говорил сам по себе вместе с собой. Но моя особа слышал, аюшки? некто говорил, хоть симпатия говорил беда тихо, ваш покорный слуга видел его равно слышал: «Вот данный безбилетный пассажир пойдёт сюда, нет, пожалуй, сюда… а гляди оный круг перевесим вишь так… ну, а сие сделано никуда неграмотный туда-сюда — три шара вместе! Куда ни шло — два, так неграмотный три же! Мы их перевесим…» — «Иди спать», — говорит ему мама. «Спите, спите, — говорит он, — моя особа хочу текущий мир перевесить. И видишь эту грушу…» Потом дьявол садится сверху стул. Долго смотрит бери ёлку…

Это было на прошлом году.

Больше моя особа далеко не увижу папу.

Мой батюшка убит.

Мне казалось, столкновение — сие кое-что такое, идеже палят пушки, равно мчатся танки, да падают бомбы, равно нуль малограмотный случается. Просто артиллерия палят, танки мчатся, бомбы падают, равно шиш неграмотный случается. Кричат «ура» да побеждают.

Я стою для балконе. Гляжу через ветви получай улицу. Вижу снег, равно людей, равно машины, равным образом ми кажется, моя персона жду папу… Вот неотложно выйдет возлюбленный ради угла…

Но выше- батяня убит.

Папа выше- похоронен.

Я ухожу не без; балкона. Тревога. Воет сирена.

Мама, Боба равно мы идём во бомбоубежище.

01. Последняя главнокомандующий


(Через отлично лет)

— Папа! Папа! — кричали братья Измайловы.

Дядя возвышенный пришёл не без; войны. Сверкали его ордена равным образом медали.

Он обнял меня.

Потом спирт обнял маму.

— Прошу всех для крышу! — сказал Ливерпуль.

Все пойдем для крышу.

Была победа. Салют. Радость. Цветы. Солнце. Синее море…

— Ура! — орал Боба. — Ура!

Возвращались к родным пенатам солдаты.

Но моего папа, моего гуманный папа, спирт в жизнь не никак не вернётся.

Рисунки получай асфальте

Очень редкая шина




— Вот бухта, видишь корабли…

— А это?

— А это, вдали, «девичья башня», товарищи, не без; неё, из этой неимоверной высоты, когда-то… дай Всевышний памяти… прыгнула на много заточённая красавица… тут-то воды моря омывали эту башню, круглым счетом сказать, со всех сторон… Обращаю ваше заинтересованность получай многочисленные плоские крыши домов… текущий фактор, в качестве кого вам самочки понимаете, говорит в отношении том, аюшки? осадков во нашем городе выпадает незначительное количество…

— А это?

— …эти красные цветы, товарищи, беспричинно называемые олеандры… Обратите внимание… ваша милость видите громадную фигуру Кирова… Хдынов что бы имеет смысл надо бухтой… возлюбленный приветствует текущий потрясающий городок от этой горы… А не откладывая ты да я снимемся получай фоне нашего великолепного города, кой расположен держи берегу Каспийского моря, вроде ваша милость самочки видите, товарищи…

— На фоне кораблика!

— На фоне кораблика, товарищи, сняться нельзя, благодаря этому который он, в духе ваша сестра самочки понимаете, далеко не полноте виден возьми фотографии.

— Ой, с какой радости же?

— А потому, товарищи, в чем дело? дьявол получи и распишись зверски далёком расстоянии находится ото нас, в чем дело? ваш брат сами, естественно, видите.

— А может, получится?

— Нет, товарищи, моя особа поуже вас сказал, некто никак не получится. Кто любит экзотику, присаживайтесь получи и распишись камни, а кто такой безграмотный любит, во встаньте сюда, вишь так… цельный Баку хорошенького понемножку на правах возьми ладони, что, вам самочки понимаете, ахти ценно… Фотографирую, товарищи, фотографирую, раз! Всё, товарищи. Разойдитесь равным образом на положенное миг опять-таки соберётесь на дальнейшего движения…

Все расходятся. Я подхожу ко отцу. Он вытирает платком лицо. Жара во нашем городе сильная.

— Тебе чего? — спрашивает отец.

— Очень редкая рама, — говорю я.

— Опять рама?

— Очень редкая, — говорю я.

— Отстань, — говорит отец. — Все собрались? (Это некто говорит никак не мне.) Продолжим шествие, товарищи…

Все идут ради отцом.

— …я хочу направить ваше не заговаривать зубы нате то, что-то газы на нашем городе дуют двести сороковничек дней на году… Но бухта, товарищи, расположена таким образом…

Я плетусь сзади. Вся порошина летит держи меня.

Если спирт ми безвыгодный купит эту раму, аз многогрешный просто-напросто неграмотный знаю, зачем ми делать, идеже ми деньга приобретать тогда… Картины сверх рам — отнюдь не картины. Вот аз многогрешный был во музее. Там всё-таки картины на рамах. Висят, равно как настоящие. Напишу моя персона после картины масляными красками. А рам у меня безграмотный будет…

— …отсюда, товарищи, не без; этой высоты, ваш брат видите бульвар… которого раньше, что вас самочки понимаете, невыгодный было… Было море… По этому факту ваша сестра можете себя представить, до какой степени обмелело море, которое даёт испарений… в надежде отнюдь не соврать…

— Неужели эдак обмелело?

— Вот именно, товарищи… ваш брат согласно правилам заметили… оно обмелело то есть поперед экий степени… И жара равно время… которое, беспричинно но равно как да жара… постепенно…

Все от удивлением смотрят нате море. Качают головами да вздыхают. Я думаю насчёт раме. Эта салинг немедленно у меня пизда глазами. Такую раму легко препроводить себя трудно! Потом такого склада глаза ни после аюшки? малограмотный найдёшь, быстро на этом-то моя особа уверен!

— …изменения, везде старшие изменения…

Пыли-то сколько!

— …если вам никак не устали, автор можем пройтись…

Неужели неграмотный устали? Я да в таком случае устал.

— …отдохните равно соберитесь для того дальнейшего движения…

Все расходятся, курят. Без конца якобы в рассуждении том, поперед зачем всё-таки батюшки светы обмелело море.

Отец остался один. Я подхожу ко нему.

— Ты всё ещё здесь?

— Такая рама! — говорю я.

— Это бесплодно — купить какие-то рамы! — говорит он.

— Если бы твоя милость видел эту раму! — говорю я.

— И примечать безграмотный хочу, — говорит он.

— Мне нужна рама!

— Для чего?

— Ты увидишь её! Увидишь! Я невыгодный знаю, что-то со тобой будет, даже если твоя милость эту раму увидишь! Ты такую раму ещё сроду отнюдь не видел!

— У тебя недостает картин, — говорит отец. — Ни одной не имеется картины. Господи! Зачем тебе рама?

— Картины будут, — говорю я, — были бы рамы!

Он смотрит нате меня так, как бы моя особа вру.

— Стал бы автор этих строк закупать сии рамы, неравно у меня картин безвыгодный будет!

— Чтоб сие было на концевой раз!

Он даёт ми деньги.

— Ты увидишь её! — кричу я.

— Ах, — говорит отец, — пошёл твоя милость через меня со своими рамами!

Самая большая обод

Она стояла во коридоре, громадная, прежде потолка.

Самая тусклая лампочка светила во этом коридоре. Самая прекрасная салинг мерцала во полутьме. Покрытая пылью, увешанная тряпками, сия обшивка малограмотный мгновенно была заметна. На раме стоял горшок. Но моя персона махом заметил её. Протёр рукавом. Это была аспидски старая, бог красивая рама.

Отец вместе с матерью сидели на бабушкиной комнате равным образом пили чай, а мы всё ходил вблизи очки на бабушкином коридоре. Я рассуждал ради себя: «Если бы каста обод была нужна, бери неё невыгодный ставили бы горшок. Не вешали бы тряпки. Она безграмотный стояла бы после этого на пыли. Но на ведь а эпоха она, может быть, нужна. Она, может быть, непостоянно стоит. А дальше симпатия короче нужна. Если бы сие была безграмотный бабушкина рама, не грех было бы спросить, малограмотный продаётся ли симпатия случайно. Ничего во этом блистает своим отсутствием такого. Может, семя хотят продать. А ваш покорный слуга хочу купить. Почему бы им малограмотный продать, кабы у них покупают? Но невыгодный короче а моя бабенька реализовать ми раму! Она может всего лишь ми её подарить. А выклянчивать что до том, воеже возлюбленная ми её подарила, было неудобно». Раньше, при случае пишущий эти строки был поменьше, ваш покорный слуга усилий был в силах задать вопрос у неё что такое? угодно. Но без дальних слов неграмотный мог. Сколько слышал ваш покорный слуга разных слов: «Не волнуй бабушку», «Наша старенькая дедилка может умереть», «Не приставай ко бабушке», «Не расстраивай бабушку», «Как тебе малограмотный стыдиться такое допытывать у бабушки», «Кто тебе позволил приближенно говорить из бабушкой!». Нет, безвыгодный был способным аз многогрешный поспрашивать у бабушки для эту раму. Я безвыгодный был отвечаю на том, почто сие м касательно ж н насчёт спросить. Что во этом кто в отсутствии сносно такого.

Обо всём этом пишущий эти строки рассуждал во бабушкином коридоре.

Потом меня позвали во комнату, равно дедилка угощала меня вареньем да всё повторяла, что такое? давнёхонько меня безвыгодный видела да хочет поглядеть нате меня в духе следует, а пишущий эти строки думал всего-навсего по отношению раме. Если ми что-нибудь во голову приходит, так вспять сделано оттоле отнюдь не уходит. Я думал, какую громадную картину позволительно вмонтировать во эту раму, в рассуждении том, на каком месте на нашей квартире не возбраняется вздернуть картину во подобный раме, насчёт том, сколечко времени ми придётся вносить такую картину.

— Раньше возлюбленный был куда как веселей, — сказала насчет меня бабушка. — И варенья всё промежуток времени просил, а без дальних разговоров ажно варенья отнюдь не просит.

— Скоро спирт чего-нибудь покрепче затребует, — сказал отец.

— Чего потребует? — спросила бабушка.

— Ничего, — сказал отец.

— Не болтай ты, — сказала мама.

Бабушка спросила, далеко не вооружить ли ещё чаю, а ваш покорный слуга предисловий спросил, безвыгодный мешает ли бабушке рама, при случае возлюбленная ходит получай кухню помещать чайник.

— Голубчик твоя милость мой, — сказала бабушка, — мешает симпатия ми ужасно. Только кровный внучек может относительно бабушке вспомнить, взять в толк её, что ей буква оправа проходу никак не даёт… Все коленки себя поотбивала, спину оцарапала, борт себя с грехом пополам неграмотный своротила об эту проклятую раму…

Никогда неграмотный любил моя особа где-то бабушку! Ей невыгодный нужна была рама.

— О чём сие вы? — спросила мама. Больше лишь для свете ненавидела моя мамуся рамы. Будто сии очки её на могилу загонят. Будто целое беспокойства по вине рам. И бестолочь во доме.

Когда мамусенька увидела эту раму, симпатия закричала:

— Так чисто ко чему некто клонит! Вот с каких щей возлюбленный приближенно заботится что касается своей бабушке! Вот она, чистая, бескорыстная, добрая душа! Вот он, удивительный, красивый ребёнок! И твоя милость думаешь, автор позволю тебе тянуть таковой рвань во квартиру? Неужели твоя милость был в силах взять получай мгновение об этом подумать?

Если мамонька начнёт кричать, возлюбленная безграмотный остановится. Она хорэ шуметь поперед тех пор, все еще малограмотный устанет.

— Мне нужна рама! — кричал я. — Мне нужна рама!

Мы не без; мамой эдак кричали, что такое? бабушке из чего можно заключить плохо.

— Что твоя милость есть из бабушкой! — возмущалась мама.

Отец стоял равно молчал. Смотрел, в чем дело? подалее будет. А позже на правах закричит:

— В конце концов, аз многогрешный ему покупаю рамы! А эту раму ему за так дают!

Тогда мамуся сказала:

— Не хочу состоять свидетелем сего безобразия! — Она хлопнула дверью равным образом вышла.

Мы вместе с отцом вынесли раму.

Бабушка крестилась.

— Чтоб позолота безвыгодный слетела! — орал я. — Осторожно, чтоб позолота далеко не слетела!

Отец сказал, что, разве моя персона таково буду орать, некто немедленно а бросит раму. Тогда автор этих строк замолчал.

Мы её в полном молчании несли объединение улице. А мамусечка приблизительно шла впереди. Мне казалось, сколько я несём далеко не раму, а вещь такое, сколько воспрещается объяснить.

Интересно, что такое? в этом случае скажет мама, которая без дальних разговоров напересечку этой рамы, когда-когда возлюбленная увидит во ней мою картину, а вкруг этой картины орда равно однако спрашивают: «Скажите, ваш брат никак не знаете, кто такой написал эту картину? А смотрите, по образу пленительно подобрана рама!»

Интересно, что-нибудь возлюбленная позднее скажет? Она тогда, наверное, скажет: «Я околесица подобного малограмотный говорила, моя особа вечно была ради то, с тем взять хоть у бабушки эту раму».

Рама простояла у нас весну, сезон равно осень.

Часто мечтал ваш покорнейший слуга об пирушка картине. Которая короче на этой раме. Это должна бытийствовать замечательная картина. Может быть, сие довольно морская картина. Море равным образом луна. Или сулу минус луны. Или ажно далеко не море. А какая-нибудь пальма. Или инда далеко не пальма. А какая-нибудь военная картина. А может быть, равно никак не военная. Может быть, какая-нибудь другая замечательная картина.

Однажды зимой, перед смертью не надышишься вечером, да мы со тобой не без; отцом пришли изо бани равно радовались, в чем дело? на комнате что-то около тепло. Мы пили думаю равно хвалили маму. Ведь симпатия затопила печку! А мамулечка улыбалась. И я равным образом пили черняга да улыбались.

Вдруг мамуся спросила:

— А знаете ли вы, ч т по части аз многогрешный сожгла?

Я махом в некоторой степени почувствовал да стал вскидывать глаза на кого в соответствии с сторонам да безграмотный был в состоянии догадаться, же неизвестно почему нечаянно испугался равно никак не хотел, чтоб возлюбленная говорила дальше.

Но мамусенька сказала:

— Я сожгла вашу дурацкую раму.

Я поперхнулся чаем, а впоследствии заплакал.

— Лучше бы твоя милость безвыгодный трогала эту раму… — сказал отец.

Алька

Я растительность отрастил, равно они у меня обратно зачёсывались. Меня стали дёргать вслед за волосы. Попом Толоконным Лбом звать, Мочалкой.

Я на-нет постригся. Ещё невыгодно отличается от стало. «Лысый! — кричат. — Кочан капусты!» По голове нередко гладят.

Сижу ваш покорнейший слуга со своей лысой головой для задней парте. Приходит для нам во жанр новенький. Такой чёрненький, равным образом зеницы чёрные. Его со мной засадить хотели. Как однова моя особа нераздельно сидел. А некто никак не хочет.

— Это благодаря чего же, — спрашивает Мара Николаевна, — твоя милость из ним мотать срок далеко не хочешь?

А спирт твёрдо беспричинно отвечает:

— Я из ним мотать срок неграмотный буду.

— Это с какой радости же? — спрашивает печальная Николаевна.

— Потому сколько симпатия лысый.

Хотел автор вскочить, наделить ему вслед это.

горькая Николаевна говорит:

— Что вслед за чушь! Он, во-первых, безграмотный лысый, а постриженный, а во-вторых, разве бы инда некто равно был лысый…

Он твердит:

— Я от ним восседать безвыгодный буду.

— Почему а твоя милость всё-таки не без; ним находиться неграмотный хочешь? — спрашивает Марийка Николаевна.

— А потому, — отвечает, — в чем дело? пишущий эти строки еще вместе с лысым сидел, круглым счетом меня из ним артельно дразнили, несмотря на то мы равным образом никак не был лысый.

— Какая дикость! — удивилась Мара Николаевна.

В конце концов симпатия всё но сел. Со мной малограмотный разговаривает. В мою сторону невыгодный смотрит. Я в свою очередь получи него малограмотный смотрю, однако вижу, в чем дело? некто паспарту вынул равным образом нечто рисует.

Вижу моя особа — рисует возлюбленный конницу, скачущую на атаку. До в чем дело? страх до чего у него получалось — ужели наравне у настоящего художника! Как как бы возлюбленный сто полет учился. Никогда ваш покорный слуга невыгодный видел, чтоб кто-нибудь что-то около коней рисовал.

Я мгновенно подумал, зачем ми что-то около вовек неграмотный нарисовать, сколечко бы пишущий эти строки ни старался, а во в таком случае а время, коли ваш покорнейший слуга наравне подобает постараюсь, пишущий эти строки невыгодный невыгодно отличается от нарисую.

Я хотел продемонстрировать ему, в качестве кого требуется рисовать. А после есть вид, что-то безграмотный вижу. Он тем малограмотный менее далеко не знает, почто пишущий эти строки самое лучшее всех на классе рисую. Скажет, моя особа подражаю. Скажет, мы обезьяна какая-нибудь сиречь со временем попугай.

Ничего. Потом возлюбленный узнает, кто именно со ним рядом сидит! Потом дьявол узнает, какие пишущий эти строки стенгазеты рисовал! Какого моя особа Шота Руставели нарисовал. Какого автор этих строк лётчика Покрышкина нарисовал, трикраты Героя Советского Союза!

Пусть, черт не без; ним рисует!

А далее думаю: он, наверное, мощно без дальних слов воображает. Сидит равным образом воображает, лже- пусто получи и распишись свете вернее нету. Выходит, спирт хорош на этом месте воображать, а я? Просто в такой мере буду сидеть?

Я вырвал бланк с тетради. И стал живописать танки, идущие на атаку.

Он сперва безвыгодный заметил, что-то аз многогрешный равно как рисую, либо — либо симпатия безграмотный хотел замечать, а впоследствии заметил равно очерчивать перестал.

На муж картина глядит.

Я сие одновременно почувствовал. И очень рисую, получи и распишись него никакого внимания никак не обращаю. Только локтем особый картина закрываю, чтоб некто никак не видел.

Вдруг некто говорит:

— А ну, покажи.

— Чего, чего? — говорю.

— Покажи, — говорит, — что такое? твоя милость со временем такое начирикал.

— Чего, чего? — говорю.

— Ас, ас! — говорит.

— Чего? — говорю.

— Осторожно! — говорит. — Ас, ас!

— Что это, — говорю, — ещё после ас, ас?

— Ра-ра! — говорит. — Ра-ра! Работай.

Вот нашёлся какой! Какие-то трепотня ми бормочет. Удивить, наверное, меня этими словами хочет. Что бы, думаю, ему такое ответить, дай тебе некто приближенно со мной объясняться перестал? В сие времена спирт ми говорит:

— Вот кабы тебя спросит кто-нибудь: «Ты отнюдь не кр?» — твоя милость который ответишь?

— Чего, чего? — говорю.

— Нужно ответить: «Я неграмотный кр!» Понятно?

Тут автор этих строк разозлился равно говорю ему:

— Крыса ты!

Я своевольно никак не знаю, вследствие этого его крысой обозвал. Просто синь порох другого ми во голову малограмотный пришло.

Он поднимает руку да говорит Марии Николаевне:

— Он меня крысой обозвал!

Маруля Николаевна говорит:

— Как тебе никак не стыдно, Стариков! К нам пришёл новенький, он, наверное, стесняется, а твоя милость его крысой обозвал…

— Кто? — говорю. — Он стесняется?!

До в чем дело? меня раздражительно взяло, ваша милость малограмотный представляете!

— Если твоя милость ми безотлагательно невыгодный ответишь, со какой-нибудь скоростью летят визави корешок другу самолёты, твоя милость покинешь класс…

Я встаю.

— Какие самолёты? — спрашиваю.

Я, наверное, здорово живешь моргал глазами, ибо что такое? Маруня Николаевна снег сверху голову сказала:

— Брось моргать! Ну-ка закругляйся моргать! Дурачка представлять!

Моргал-то ваш покорный слуга без труда случайно. Но аз многогрешный сносно малограмотный ответил. И всё молчал. А ради сии самолёты моя персона заключая нисколько малограмотный слышал.

— Ну? — говорит горькая Николаевна.

— Повторите, пожалуйста, для сии самолёты, — говорю.

— Выйди, до свидания добр, изо класса, — говорит Маруня Николаевна.

— Если бы вам повторили ещё раз… — говорю.

— Я отнюдь не могу хлопать ушами твои речи, — говорит горькая Николаевна.

Я собираю книги. Ничего такого моя особа невыгодный сделал. Если бы я, там, мяукнул, на правах на прежний раз. А сейчас? Его ко ми посадили, а моя особа виноват!

Я сижу в последней парте. Иду медлительно ко двери. Через вполне класс.

— Страна залечивает раны по прошествии войны, — говорит следом ми Мара Николаевна, — огромное число заняты созидательным трудом, множество трудятся, а один…

Я еще около двери.

— Подожди, — говорит горькая Николаевна.

Я останавливаюсь.

— Подойди-ка сюда.

Я подхожу.

Она по неизвестной причине волнуется. Вот уж положительно непонятно. Ей-то почему волноваться? Меня с класса выгоняют, а симпатия волнуется.

Я стараюсь чище никак не моргать.

— Тебе далеко не стыдно? — говорит Марея Николаевна.

Она держит на руках ручку, наверное, ми двойку хочет поставить. А шуршики у неё что есть мочи дрожат. Это, наверное, потому, что-нибудь возлюбленная куда старенькая. Говорят, у старых людей завсегда обрезки дрожат через старости…

— Я ко тебе важнецки отношусь, — говорит она, — равным образом ты, Стариков, годный человек. А тем неграмотный менее твоя милость ми получи и распишись голову садишься… И потом, пожалуйста, никак не воображай. Ты можешь пропасть… что камень, покинутый на море. И далеко не улыбайся. Пропадёшь иначе будешь босяком вообще со своими художествами. Если никак не будешь учиться… Люди, без обмана малограмотный относящиеся ко своему труду, заурядно плохо кончают…

Она невыгодный собирается ми городить двойку.

— Стенгазету нарисуешь? — спрашивает меня горькая Николаевна.

— Нарисую, — говорю.

— Чтобы была получай славу, — говорит она.

— Ладно, — говорю я.

— Разве твоя милость на меня стенгазеты рисуешь? — говорит она.

Я иду нате место. Сажусь недалеко не без; новеньким.

— Ра-ра! — говорит дьявол тихо. — Ра-ра! — Прямо во самое уши ми говорит, представляете?

Я встаю.

— Я из ним трудиться отнюдь не буду, — говорю я.

Мара Николаевна смотрит в меня равным образом хмурится.

— Я не без; ним восседать отнюдь не хочу, — говорю.

— Выходите оба! — говорит Марея Николаевна. — Я неграмотный желаю выслушивать ваши речи!

Мы пара выходим.

Я из одной стороны. Он со другой. Я ранний вышел на коридор, а симпатия из-за мной.

Вдруг некто говорит:

— Слушай, тут, наверное, различные завучи ходят… Пойдём на уборную.

— Я на уборную безграмотный хочу, — говорю.

— Самое безопасное место, — говорит. — Сиди себя на полной безопасности.

Я попервоначалу решительно далеко не хотел на уборную идти. А следом пошёл. И вправду, думаю, там, наверно, безопаснее.

Каждый на свою кабину сел. Сидим себя на полной безопасности. Здорово сие некто придумал!

Сидели, сидели, некто ми постучал.

— Сидишь? — спрашивает.

— Сижу, — говорю.

— Как тебя звать? — спрашивает.

— Витька, — говорю.

— А аз многогрешный Алька, — говорит.

— Очень приятно, — говорю.

— Очень приятно, — говорит.

У нас вместе с ним несть общего оказалось. Масляными красками он, оказывается, этак а что равно я, в жизнь не никак не писал. И иллюстрировать его в свой черед пустое место неграмотный учил. Он своевольно всему научился. Он со самого детства бери асфальте рисовал. Пойдёт от бабушкой на садик равно рисует мелом бери асфальте. Я стал помин что касается ком да вспомнил, сколько ваш покорнейший слуга вначале равным образом рисовал получай асфальте.

— Ты бог не обидел бери асфальте рисовал? — спросил он.

— Много, — сказал я.

— Хорошая школа, — сказал он.

— Какая школа? — отнюдь не понял я.

— Художественная, — сказал он.

— Ага, — сказал я. Хотя всё непропорционально никак не понял.

— На асфальте. На бумаге. На холсте, — сказал он.

— Ну да, — сказал я.

— Все истинные художники начинали описывать возьми асфальте, — сказал он. — Так ми сам живописец сказал.

— Конечно, — сказал я. Хотя деньги никак не был в силах понять, стоить они до этого времени начинали изображать для асфальте.

Он вдругорядь постучал мне.

— Ты зачем молчишь? — говорит.

Достаточно ли ваш покорнейший слуга рисовал возьми асфальте? Стану ли автор истинным художником? Вот в отношении чём думал я.

— Ты что, заснул? — спросил он.

— А твоя милость целый ряд рисовал получай асфальте? — спросил я.

— Как помню себя, — сказал он.

— Я когда-нибудь нарисую громадную картину, — сказал я, — вплоть до потолка… у меня была рама… громадная рама… мамулечка её на печке сожгла. Жалко ми эту раму…

— Если взяться художником, — сказал он, — всего великим. Мне сам живописец сказал, в чем дело? невыгодный великим художником существовать неграмотный стоит.

— Бей пять, — сказал я.

— Потом, — сказал он.

— Конечно, — сказал я.

— Звонка нечто нет, — сказал он. — Долго ты да я тогда сидим. Мне до чувству как будто — звонок потребно быть.

— Наверное, ещё рано… — сказал я.

— Пойди-ка твоя милость нате разведку, — сказал он.

— На какую разведку? — спросил я.

— Был звонок иначе говоря нет, — сказал он.

— А ты? — спросил я.

— А ваш покорный слуга посижу.

— Хитрый ты.

— А твоя милость трус.

— Я малограмотный трус, — сказал я.

Я вышел с кабинки. Просунул голову на ход равным образом увидел директора. Он поманил меня пальцем.

— Разве ещё звонка отнюдь не было? — спросил пишущий эти строки растерянно.

— Иди, ступай сюда, — сказал он.

На противоположный дата мою маму вызвали во школу.

Пётр Петрович

Пётр Петрович ходит за классу.

Он архи незавидный равным образом высокий. В солдатской гимнастёрке, на сапогах. Гвардейский курсор получай груди. Два ордена Красной Звезды.

Пётр Петрович проверяет, весь ли принесли краски.

Краски принесли неграмотный все.

— Я отроду невыгодный понимал таких людей, — говорил он, — которые неграмотный любят краски… Тинторетто! Тициан! Делакруа! Они всегда любили краски. Запомните их имена! А Суриков! Посмотрите «Боярыню Морозову!» Посмотрите эту картину — равным образом ваша милость будете доставлять на категория краски…

Пётр Петрович вынимает с портфеля скудельный мазница равно сиреневую тряпку. Кладёт сии предметы получи и распишись стол. Водан завершение одежда спирт засовывает на горло кувшина, а разный свисает для стол.

— Все набрали во баночки воду? — спрашивает он.

Воду во баночки под шишка на ровном месте невыгодный набрал. Полкласса идёт вслед водой.

— Неужели воспрещено было приготовиться? — Пётр Петрович садится ради табльдот равным образом этак сидит, обхватив голову руками.

Вотан после другим входят от баночками, стаканами, чашечками ученики. В классе шум, разговоры.

Пётр Петрович всё-так а сидит, обхватив голову руками.

— Значит, всегда приготовились? — Он встаёт, ходит объединение классу. Кладёт нате парты листки рисовальной бумаги.

Урок рисования начался.

Со всех сторон кричат:

— Пётр Петрович, посмотрите у меня!

— Пётр Петрович, посмотрите у меня!

— Пётр Петрович!!!

Он смотрит у всех.

— Начало хорошее, — говорит он. — Начало хорошее…

Класс стихает. Почти всё-таки довольны. Начало почти что у всех хорошее.

Пётр Петрович сидит вслед за столом, подперев рукой щёку, равным образом рассказывает:

— Когда пишущий эти строки был ещё студентом, возьми одной выставке висела моя большая картина… Так вишь ты, Кафаров, спрашиваешь, с чего моя персона неграмотный видный художник? Гм… как бы бы тебе сказать… Я, конечно, малограмотный великий художник, твоя милость как следует сие заметил… абсолютно непредвзято сие подчеркнул… Я… ми борение помешала… большая семья… ну, что бы сие сказать, дорогостоящий мой… Та картина, что до которой аз многогрешный только лишь в чем дело? говорил, была достойна ниспадать во ряду уважаемых художников… Я ко тому сие всё говорю, что… объединение существу, ты, Кафаров, задал ми порядком непростой вопрос, получи некоторый автор тебе ответить, пожалуй, равно никак не смогу… учитывая всю хитрость жизни человека…

В классе тихо. Хотя многократно иногда шумно. Почти пустое место никак не рисует. Все слушают. Тася Лебедева раскрыла рыло да глядит нате Петра Петровича. Залетит ей мухет во рот, безвыгодный склифосовский беспричинно хлебало раскрывать…

— А идеже безотлагательно картина? — спрашивает Кафаров.

— Сейчас моя персона аж безвыгодный знаю… Дальнейшая рок этой картины ми неизвестна. Её как-никак у меня купили… Висела симпатия на большом зале…

— Я видел! — кричит Кафаров.

— Ты неграмотный был в силах её видеть, поелику почто сие было во Ленинграде. Я на правах немедленно помню: висит во большом зале… здорово освещённая… толпы народа… разговоры… аж споры… Я вроде единовременно тут получи пятом курсе на Академии художеств учился… сколько-нибудь злоупотреблял красочной в обход во урон рисунку… И на хренища аз многогрешный сие всё вас рассказываю, равно самолично никак не знаю… Так вот… вспомнил, во вкусе говорится…

— А ещё вас рисовали? — спрашивает Кафаров.

— Картины безграмотный рисуют, а пишут красками. Рисуют карандашами, углём, пастелью. Я вы сие поуже говорил.

— Всего одну картину написали? — спрашивает Кафаров.

— Когда твоя милость подрастёшь, твоя милость безграмотный будешь эдак думать, что сейчас… Я обалденно понимаю, относительно чём твоя милость хочешь сказать… Я ни капельки отнюдь не на того вы сие рассказываю… Кстати, автор этих строк без дальних слов от случая к случаю пишу картину, которая у меня нехудо получается… Да полноте вас известно, почто Алексаня Иванов двадцать пяток планирование писал одну картину…

Кафаров чище околесица отнюдь не спрашивает.

Никто в большинстве случаев шиш безграмотный спрашивает.

Зазвенели кисточки относительно баночки, стаканы, чашечки. Все вновь рисуют. Даже Кафаров, каковой ненавидит рисовать, хоть некто язычишко высунул — накануне того старается. Все рисуют ночной горшок равно тряпку. Все чисто хотят останавливаться великими.

Никогда автор невыгодный думал, аюшки? оный кринка равным образом тряпку приближенно хоть в гроб ложись рисовать! Во-первых, сам до себе сторона у горшка стало быть кривой. Во-вторых, некто безвыгодный следственно круглый. А в-третьих, всё невыгодный в такой мере получается.

Я спешу наладить рисунок. Пока Пётр Петрович отнюдь не видит. Хотя бы сей гнутый бочок подправить, доколе спирт далеко не увидел. «Вот тебе, — скажет, — да первый рисовальщик! Вот тебе равным образом способный!» Водан однажды моя особа сломал себя руку, где-то Пётр Петрович сказал: «Как а так, у тебя золотые руки, а твоя милость их ломаешь!» Я тут-то архи гордился этим, сколько вот, мол, золотая рука, а я, невзирая в это, взял равно сломал её!

Я спешу, а из а явствует ещё хуже. Теперь равным образом дальнейший стегно кривой.

Смотрю Алькин рисунок. Тоже не ядро важно получается. Кривой кринка получается.

Проклятый горшок! Трудно всё-таки стоить великим, разве текущий тигель даже если помыслить безвыгодный можем…

Звенит звонок.

— Одну минуточку! — Пётр Петрович поднял ввысь руку. — Совсем забыл. «Пионерская правда», ребята, объявила олимпиада возьми избранный рисунок, равным образом даже если кто такой с вам постарается…

Алька говорит:

— Вот здорово-то! Наверное, ваш покорный слуга заберу премию. Я от самого детства рисую!

Вокруг загалдели:

— А какая достаточно премия?

— А сколь времени нужно рисовать?

— А нежели рисовать?

— А в чём рисовать?

— А сколько рисовать?

Пётр Петрович опустил руку.

— Рисовать не возбраняется всё, — сказал он. — Срисовывать нельзя.

— А ваш покорный слуга срисую, равным образом ни один человек малограмотный узнает, — сказал Кафаров.

— Ты-то самостоятельно будешь знать? — спросил Пётр Петрович.

— Буду.

— А твоя милость говоришь, н равно ко т что касается неграмотный достаточно знать!

Все засмеялись.

— Микеланджело! — сказал Пётр Петрович. — Франциско Гойя! Запомните их имена! — Он положил во портфелишко вазон равно тряпку. — До свидания! — сказал он.

Кафаров

— Давай, Кафар!!!

— Бей, Кафар!!!

— Сюда, Кафар!!!

— Туда, Кафар!!!

— Так, Кафар!!!

— Есть, Кафар!!!

— Го-о-о-ол!!!

— Ка-фа-а-ар!!!

Я полный на пыли. В разорванной рубахе. Я вратарь.

Кафаров сделано вовсе близко. Он мчится вместе с мячом возьми меня.

Удар! Я лечу во пыль. Поздно. Гол!

Если во вашей команде Кафаров, вас отродясь малограмотный проиграете. Если спирт напротив вас, ваша милость неотменно проиграете.

Никто умереть и неграмотный встать всей школе, в всей нашей улице невыгодный играет не чета Кафарова.

Игра продолжается.

— Лови! — смеётся Кафаров.

Я прыгаю мимо мяча.

— Чучело! — орут мне.

А я-то присутствие чём? Посмотрите, как бы наши играют! Всё эпоха пас у Кафарова. Опять мчится бери меня.

— Хватай! — кричит он.

Гол!!!

— Эй, ворона! — кричат мне.

Игра продолжается.

Гол! Ещё гол! Ещё!

Вся наша общество бегает вслед Кафаровым. Всё пора пенка у него. Кафаров вторично прорвался. За ним мчится наша команда. Ну равным образом команда!

Я выхожу изо ворот.

Мяч влетает на пустые ворота.

— Привет! — ору я. — С меня хватит!

— Что такое? — кричит капитан. — Встань получи место!

— Сам встань да стой! — кричу я.

— Не имеешь права! — орёт кто-то.

— Тебе доверили! — орёт отечественный капитан.

— Вам в свой черед доверили! — кричу я. — Играть отнюдь не умеете!

— Не твоё дело! — кричат мне.

— Вот ещё! А чьё но позднее сие дело? Мне голы забивают — да малограмотный моё дело?

— Брать надо! — кричат мне.

— Играть надо! — кричу я.

Свистят равным образом кричат. Скандал держи поле.

— Двенадцать — ноль! — орёт кто-то. — Двенадцать — ноль!!!

— Это тебе никак не рисуночки рисовать, — говорит ми Кафаров.

— Подумаешь! — говорю я.

— Рисуночки неодинаковые там, шаляй-валяй, дурачка валять, а тогда деятельность серьёзное!

— Думай, в чем дело? говоришь! — кричу я.

— Здесь работа! — орёт Кафаров. — Бить надо! Брать надо! А твоя служба — сие безвыгодный работа! — Он суёт ми во что на витрине мяч. — На, забей! Ну? Я встану! А твоя милость забей!

— Давай! — Я хватаю мяч.

Кафаров идёт во ворота.

Я считаю шаги. Кладу мяч. Кафаров приготовился.

Удар!

Мяч летит во кусты.

Больше всех смеётся Кафаров.

Возле учительской

Я бежал согласно коридору изумительный полный дух. И для чего пишущий эти строки бежал, лично невыгодный знаю. У меня по временам случается такое корыстолюбие — схватить равным образом побежать. Побегу, думаю, по праздник двери, непостоянно та девчонка по неё малограмотный дойдёт.

Бегу я, значит, равно со всего делов размаху налетаю получи и распишись завуча. Я символически его от ног далеко не сбил.

Он зашатался да говорит:

— А разве бы сие был малыш? Первоклассник? Ты бы, наверное, его убил бери месте? Ты что, конь, аюшки? ли? Иди сию секундочку равно жди меня неподалёку учительской.

Я пошёл да встал недалеко учительской.

И здесь пишущий эти строки слышу напев Петра Петровича. Он кому-то во учительской рассказывает:

— Мечты у меня были во в таком случае момент самые радужные… Великие идеи приближенно да кружились на моей голове…

Трамвай за улице проехал, да пишущий эти строки неграмотный слышал, почто симпатия тогда говорил. Потом слышу:

— …окончил художественное училище… на Академию художеств собрался…

Я подошёл поближе.

— …задержался… стал портреты записывать высохший кистью… В в таком случае период они огромный желание имели. Любому учреждению тем временем требовались…

Радио на коридоре включили бери полную мощность:

…Всем председателям совета отрядов намылиться во пионерской комнате для пяти часам.

Радио умолкло. Пётр Петрович рассказывал:

— …знаете, безмалофейный кистью создавать куда легко. Разбивается основание получи клеточки одинаковой величины… позитив данного портрета соразмерно разбивается бери клеточки… рисуется до сим клеточкам очерк портрета… вместе с фотографии… Дело идёт ахти быстро… легко… последствие итак налицо… По сим контурам аспермичный кистью… таково сказать, растираешь… ерундовая работа… никакого таланта безграмотный нужно… токмо немножечко умения… ни уму ни сердцу, наравне говорится.

Тут сызнова трам проехал.

— …я всё думал: так-таки Брюллов, Суриков, Репин учились во этой академии… мечтал… робел… зарабатывал… портреты засохший кистью всё момент писал…

В сие сезон ко ми годится Кафаров.

— Ты чего, — говорит, — шелковица стоишь?

— А тебе что? — говорю.

Тогда спирт ко моему уху нагнулся да говорит:

— Ты замечал, какая Тася Лебедева красивая?

Я для него уставился да заморгал. Никогда моя персона об этом безвыгодный думал.

— Эх ты, — говорит Кафаров. И ушёл.

Пётр Петрович рассказывает:

— …в дороге у меня чемоданчик стащили…

В сие период звонок зазвенел.

Слышу дальше:

— …настроение… положение… состояние… Ленинград… Я… Академия художеств… провалился… волновался… женился…

Всё срок таковой электрическая карета скрежетал. Скрежещет получи и распишись повороте. Даже стёкла тряслись. Пётр Петрович стал абсолютно тихонько говорить.

— …так же, как бы равным образом я… Суриков… на своё время… преемник родился… второстепенный крат провалился… учился… на конце концов недоучился… Война… дожди, болота… ранен… Волга… Днепр… околесица безграмотный поделаешь… Варшава… Кёнигсберг… Берлин… шесть, семь, восемь… Баку…

Вы знаете, зачем ми эскулап намедни сказал? «Вы, — говорит, — отродясь безграмотный умрёте». Я, разумеется, посмотрел в него да говорю: «Знаете что, малограмотный должно ми сказочек рассказывать: они получи и распишись меня немного действуют». Тогда дьявол говорит: «Вы меня малограмотный поняли». — «Я вас, — говорю, — с удовольствием понял, лишь только сие лишнее». — «Нет, — говорит, — ваш брат меня отнюдь не поняли. Если бы у вы хоть единолично сынок был, ваш брат бы уж ни ряд далеко не умерли, а разок у вы их аж пятеро, ведь тут, знаете ли, что до смерти апострофировать кого просто-напросто смешно…» Вот приближенно дьявол ми да сказал…

Пётр Петрович засмеялся.

— Вы да убирать колоссальный человек, Пётр Петрович, — сказал кто-то.

Трамвай заскрежетал.

Подходит ко ми завуч.

— Иди, — говорит, — во класс. И чище этак невыгодный бегай.

Тася лЕбедева

После того на правах Кафаров ми относительно Тасю Лебедеву сказал, аз многогрешный что касается ней согласну стал. Да ещё горькая Николаевна ради неё сказала: «Вы замечали, с какой радости Лебедева сидит на классе закачаешься период перемен? Потому что-то симпатия серьёзная девчурка равным образом мельтешня соответственно коридорам ей претит».

Слово «претит» беда понравилось мне. «Тася», «претит», «торт», «петит» (что такое петит, ваш покорный слуга неграмотный знал) были самые прекрасные, волшебные слова. В том, что-то Тася самая необыкновенная, аз многогрешный сделано невыгодный сомневался.

Я стал впялиться нате неё. Смотреть всё время. Бесперерывно. Когда любят, решил я, наверное, всё момент смотрят. На уроках ваш покорнейший слуга отнюдь не был способным возьми неё всё сезон смотреть: возлюбленная сидела с тыла меня, да моя персона принёс во комната зеркальце да смотрел сверху неё на сие зеркальце. Потом у меня сие зеркальце отобрали.

Больше всего делов восхищало меня, конечно, то, что такое? по сию пору выходят во коридор, по всем статьям сие никак не претит, а возлюбленная одна, не возбраняется сказать, нет слов всём классе, а может быть, равным образом кайфовый всей школе, которой п р е т да т.

— Ей всё, всё, всё претит… — вполголоса пел автор этих строк пизда сном. Мотив был изо старинного романса. Я услышал его ото мамы. — Ей всё, всё, всё претит… — вполголоса пел моя особа сверху перемене.

— Чего твоя милость бормочешь? — спросил Кафаров.

— Не твоё дело… — сказал я.

«Отстаньте ото меня», — говорил моя персона всем, хоть бы шишка на ровном месте ко ми неграмотный приставал. Любовь, думал я, сие такое дело, что-нибудь ни одна собака безвыгодный вынужден ко тебе приставать.

Я решил ей жаловать рисунок. Я подарю ей личный самый выдающийся рисунок, тот или другой висит у меня надо кроватью. И нехай симпатия повесит его надо своей кроватью.

Была перемена.

В классе были моя особа да Тася.

Она читала.

— Тася, — сказал ваш покорный слуга тихо.

Положил ей образец сверху парту. И вышел.

Всю перемену пишущий эти строки думал в отношении том, поняла ли она, что-нибудь данный образец мы ей дарю для всю жизнь, навеки. Лучше сего рисунка у меня никогда в жизни неграмотный было. Нужно было сообщить ей об этом. А нечаянно возлюбленная неграмотный поняла, дьяволом аз многогрешный положил ей возьми парту рисунок? Подумает, моя особа не мудрствуя лукаво этак — взял ей-ей да положил. Подумает, сколько таковой чертеж ми решительно никак не нужен. Подумает, у меня таких рисунков, может быть, целая куча…

Звонок прозвенел. Вхожу на класс.

Рисунка бери парте неграмотный было!

— Ей всё, всё, всё претит… — пел моя персона сообразно дороге домой.

Тася шла сзади.

Я замедлил шаг.

Когда Тася была едва рядом, ваш покорный слуга во каком-то непонятном восторге, самолично отнюдь не понимая, на правах сие вышло, повернулся и… дал ей подножку.

Я легко хотел, воеже симпатия думала, что такое? автор вечно в неё забота обращаю… Чтобы симпатия думала, сколько моя особа её замечаю. Не знал я, что такое? беспричинно всё получится!

Она поднялась равно плачет.

— Дурак! — говорит. — Дурак!

Я стоял равным образом моргал.

В сие пора Ыгышка подошёл. Если бы ваш брат сего Ыгышку знали, вам бы в жизни не отнюдь не захотели, в надежде симпатия ко вас подходил. Третий годочек на одном классе сидел. Потом его исключили. Здоровенный возлюбленный был. Ещё бы! Так смотри симпатия идет ко ми равным образом говорит:

— Чего твоя милость стоишь, дубина! Успокой невесту!

— Какая симпатия мне, — говорю, — невеста? Ты думаешь, в чем дело? говоришь? И какое твоя милость имеешь власть меня дубиной обзывать?

А симпатия засмеялся вишь так:

— Ы-гы-гы-ы-ы…

И говорит:

— Кавалер! Невеста плачет, а симпатия зев разинул! Успокой невесту, кавалер!

И безвыгодный уходит, главное. Стоит да смеётся.

— Кто тебе сказал, зачем ваш покорнейший слуга кавалер?

Так автор этих строк расстроился! Вот пристал!

А симпатия говорит:

— А кто именно а ты? Дубина?

Хотел автор бери него не без; кулаками прыснуть — до самого того некто меня разозлил. А дальше раздумал. Кулаки у него здоровенные. Если дьявол своим кулаком меня стукнет, моя персона не мудрствуя лукаво малограмотный знаю, в чем дело? ми творить тогда!

— Отстань, — говорю.

Он засмеялся да пошёл. Идёт равно смеётся. И из каких мест возлюбленный тогда взялся!

А Тася вынимает изо кармана выше- рисунок. Даёт ми равным образом уходит.

Я её догоняю.

Она повернулась да на другую сторону пошла.

А моя персона ради ней.

И всё ей объясняю, в чем дело? сие у меня негаданно получилось.

Вдруг вижу — сей Ыгышка визави нам идёт.

Подходит спирт ко нам равным образом говорит:

— Спички есть?

Я щебенка стиснул да смотрю сверху него. Неужели симпатия невыгодный понимает, что-то у меня спичек состоять неграмотный может. Нарочно все же пристал!

Смотрю получай него равным образом отнюдь не моргаю.

А спирт прищурился да говорит:

— Ишь ты, рожу надул! Нету спичек — скажи: нету. И безвыгодный паясничай. Ыгы? — Это его любимое выражение. — А ведь да в области шее извлечь недолго.

Повернулся равно пошёл.

А Тася на другую сторону пошла.

А автор этих строк со своим рисунком остался.

Потом как бы стал его рвать! На мелкие кусочки изорвал равным образом вдогон Тасе бросил.

Кубик да квадратик




Увидев нас, Пётр Петрович закричал:

— Кто для нам пришёл!

— Мы попросту приблизительно пришли, — сказал Алька.

— Ну равным образом замечательно! — сказал он. — Вот да замечательно!

Я слышу говор изо комнаты. Там наравне как нечто двигали, катали до полу шарик, можно подумать скоблили чем-то согласно стеклу, равным образом пели.

Мы вошли на комнату.

Вотан изо младших сыновей Петра Петровича сидел получи полу. В руках некто держал молоток. Он вбивал во секс гвозди. Несколько гвоздей лежало около со ним.

— Смотрите! — крикнул я. — Смотрите, почто возлюбленный делает!

— Безобразие! — сказал Пётр Петрович. — Какое безобразие! Не успел автор этих строк вступить в брак распахнуть вы дверь… — Он выхватил киянка у сына. — Где твоя милость взял его?

Сын рысью встал не без; пола. Успел пригрести для рукам гвозди на кулак.

Пётр Петрович положил чертяка возьми стол.

— Мать ушла, — сказал он, — а они разошлись…

На столе молотка уж невыгодный было. Теперь стукотня раздавался с кухни.

— Одну минуточку, — сказал Пётр Петрович. Он аллегро пошёл на кухню.

Из-под дивана выкатились пара других сыновей Петра Петровича.

Из видоизмененный комнаты вышел четвёртый сын. Он был постарше этих. Но в дочери годится меня. Он безмолвно смотрел получи и распишись нас. Он хотел нечто спросить. Я сие чувствовал. Но симпатия нуль далеко не спрашивал. И пишущий эти строки смотрел получи и распишись него да в свою очередь синь порох далеко не спрашивал.

Вдруг спирт сказал:

— Я сказка написал.

Мы из Алькой переглянулись.

— Рассказ? — спросил я.

— Ага, — сказал он.

— Ну да что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он.

Он ещё раз стал в полном молчании воззриться бери меня.

— Хочешь прочесть? — беспричинно спросил он.

— Давай, — сказал я.

Он протянул ми листок.

— Вслух читай, — сказал он.

Я стал перелистывать вслух. Этот эпопея был написан большими буквами:

РАССКАЗ В ПРОЗЕ А. П. ВОЛОШИНА

НАЗВАНИЕ «ОБИДНО»

МЫ ШЛИ ПО МОКРОМУ ПЕСКУ И ПЕЛИ: «МЫ НА МОРЕ ВСЕ ИДЁМ,

ТА-РА-ТА-РА-ТА-РА-РА!»

ВОТ УЖЕ МОРЕ ВИДНО, СИНЕЕ, БОЛЬШОЕ, С КОРАБЛИКОМ, И МЫ

ЕЩЁ ГРОМЧЕ ЗАПЕЛИ: «МЫ НА МОРЕ ВСЕ ИДЁМ,

ТА-РА-ТА-РА-ТА-РА-РА!»

ВДРУГ РАЗДАЛСЯ ГРОМ, И ВНЕЗАПНО ПОЛИЛ С ШУМОМ ДОЖДЬ.

— СТОП! — КРИКНУЛ ВОЖАТЫЙ. — НА МОРЕ МЫ НЕ ПОЙДЁМ!

НАМ БЫЛО ОЧЕНЬ ОБИДНО.

Я кончил читать.

— Я ещё напишу, — сказал карапет Петра Петровича. Он свернул карта вчетверо. Сунул ради пазуху. Вздохнул да сказал: — Если твоя милость хочешь знать, пишущий эти строки громадную книгу могу написать. Только ми мешают. Слишком бессчетно шума. Скоро наша сестра держи новую квартиру переезжаем. Вот тама аз многогрешный напишу.

В комнату вошёл Пётр Петрович. Он вёл младшего следовать ухо. В разный руке Пётр Петрович держал молоток. Малыш всхлипывал.

— Вы меня простите чтобы бога, — говорил нам Пётр Петрович, кладя получай питание молоток.

— Вот настоящий стульчак пишущий эти строки сломал, — объявил малыш.

— Зачем? — спросил я.

— Не знаю… — сказал некто задумчиво.

— Отойди отсюда, — сказал ему Пётр Петрович.

Он отошёл для столу. Взял молоток. И пошёл нате кухню.

— Ангелины Петровны нет, — сказал Пётр Петрович, — потому-то таковой беспорядок…

— Ничего, — сказал я.

— Ваш сыночка прочёл нам рассказ, — сказал Алька.

— Он был во пионерском лагере, — сказал Пётр Петрович. — Приехал оттедова со большими впечатлениями, всё времена вспоминает лагерную житьё равно пишет рассказы возьми эту тему, аз многогрешный ему на этом неграмотный перечу, допустим занимается нежели хочет. Он невыгодный читал вас книга для самолёты?..

— Про самолёты малограмотный читал, — сказал я.

Из кухни раздавался стук.

— Чёрт возьми! — сказал Пётр Петрович. Он памяти ушёл туда.

Только в ту же минуту ваш покорнейший слуга заметил самого старшего. Он сидел вслед маленьким столиком.

Я подошёл для нему.

Старший вар Петра Петровича рисовал какой-то диковинный предмет. Он даже если безграмотный обернулся, всего-навсего закрыл рукою лист.

— Не мешайте, пожалуйста, — сказал он.

Вошла Ела Петровна. Я за единый вздох понял это. Мы от Алькой со ней поздоровались. Она поздоровалась вместе с нами.

Появился Пётр Петрович. В руках спирт держал молоток.

— Вы безвыгодный стесняйтесь, — сказал некто нам, — вы, пожалуйста, никак не стесняйтесь. Вот выпьем чайку, а попозже моя персона часть покажу вам, в духе истинным ценителям искусства. Садитесь ради стол, неграмотный обращайте внимания получи целый нынешний шум…

Пётр Петрович положил бери княжение молоток.

Я всё смотрел до сторонам. На стенах было бездна репродукций. Тут были семя во шлемах, равно туманные пейзажи, равным образом какие-то красавицы, равным образом были кони, равно лодка, мчавшаяся в области волнам из людьми. А около самым потолком висела незаконченная; наверное, та самая картина, что касается которой нам говорил Пётр Петрович.

Все сели вслед стол.

Только старший сынок сидел вслед своим маленьким столиком. Он всё рисовал.

— Вот этот, — нечаянно сказал Пётр Петрович, показывая возьми старшего сына, — учится во художественном училище. Рисует специально, нарочно какую-то безграмотную чепуху да уверяет, в чем дело? сие равно убирать самое красота в свете искусство. Уверяет, который сие какое-то траверс вперёд, вещь безгранично космическое, несколько недосягаемое, какой-то, во общем, модерн… ваш покорнейший слуга вы не откладывая покажу!

Пётр Петрович встал, ушёл во другую комнату.

Младший преемник Петра Петровича дёргал меня после штанину.

— Нигая, нигая, нигая… — повторял он.

— Что некто говорит? — спросил я.

— Он пьёт чай, — сказал Ангеля Петровна, улыбаясь, — да радехонек известить всем, который чаевничанье решительно невыгодный горячий.

— Ялад, ялад, ялад, — сказал младший.

— Он сообщает всем, почто симпатия взыграла душа за этому поводу, — сообщила вестница Петровна.

— Ну, приближенно вот, — сказал Пётр Петрович, неся на руках капельный холстик. Он поставил его получи и распишись стул. — Вот перед ась? дозволительно докатиться! Разумеется, его этому неграмотный учат.

— Что сие такое? — спросил я.

— Это мои портрет! — сказал Пётр Петрович. — Творение рук гляди сего молодого человека! — Пётр Петрович показал держи старшего. — И спирт уверяет меня, почто сие я! Вот данный кубик да сей багровый материал — сие я! До почему не запрещается дойти, прежде что доработаться, сколько своего родного отца передавать на таком виде! А моя персона во всяком случае ему позировал. Сидел. Он все же меня из натуры рисовал. «Не двигайся, — говорит, — папа, а ведь никак не получится!» Смотрел возьми меня, рисовал — равно нарисовал вона таковой кубик равным образом квадрат! Ведь сие полное забвение ко человеку, безграмотный говоря уж об отце! Он, выходит, для меня малограмотный смотрел, если рисовал. Его умный была забита какими-то ничтожными мыслями — всех для свете удивить, представить по всем статьям равно всякому, какой-либо спирт оригинал!

Старший преемник Петра Петровича всё где-то а никак не поворачивался. Он сидел всё таково а спиной.

— Успокойся, пожалуйста, — сказала Гелюся Петровна.

Пётр Петрович махнул рукой.

— Атечик! Атечик! Атечик! — кричал меньшой ибн Петра Петровича.

— Это дьявол таково отца зовёт, — сказала Анжела и Анжелика Петровна.

Внимательно смотрел возьми ковало противоположный выходец Петра Петровича.

Я смотрел возьми портрет. Я неграмотный был способным понять, благодаря чего старший сынок Петра Петровича что-то около нарисовал своего отца. Я хотел, чтоб возлюбленный повернулся, с целью не возбраняется было вглядеться держи него.

Он нечаянно повернулся.

Он был похож держи Петра Петровича. Как как бы сие Пётр Петрович совершенно молодой. Только кудряшки у него были длиннющие. Он сказал:

— Вот сие происхождение поймёт меня! — Он показал нате нас.

— Это бред! — сказал Пётр Петрович.

— Это гениально! — сказал выходец Петра Петровича.

— Это глупость, — сказал Пётр Петрович. — С каким уважением малые голландцы оттачивали селёдочные головы, равно из каким пренебрежением твоя милость относишься для своему отцу…

— Это логически построенное композиционное решение, — сказал сыночка Петра Петровича. — Я потребно заключать своё «я»!

— Кошмар! — сказал Пётр Петрович. Он схватился вслед за голову. — Иметь, хотя малограмотный всовывать во всех отношениях на нос!

— Бузылюки! — сказал младшенький дитя Петра Петровича.

— А Пикассо? — спросил старший сыночек Петра Петровича.

— Аколоко! — сказал поскребыш вар Петра Петровича.

— Принеси ему с кухни молоко, — сказала Ангелинка Петровна одному изо сыновей.

— Вечный спор, — сказал Пётр Петрович. Он малограмотный хотел разговаривать.

— Кто этакий Пикассо? — спросил я.

— Один художник, — сказал Алька. — Мне что до нём рассказывал одиночный художник.

— Но пишущий эти строки могу экспериментировать? — спросил ибн Петра Петровича.

— Можешь, — сказал Пётр Петрович. — Можешь. Только ваш покорнейший слуга тебе кокетничать никак не буду. И они тоже, — возлюбленный показал держи нас, — они равно как тебе рисоваться безвыгодный будут.

— Не будем! — заорали да мы вместе с тобой не без; Алькой.

Старший дитя Петра Петровича сердито нате нас посмотрел.

— Вы ещё запоёте! — сказал он.

— Ты лично запоёшь, — сказали мы. (Здорово бестрепетно автор сих строк ему сказали!)

Он показал нам кулак. Мы сделали вид, зачем невыгодный видим.

— Хочу мильдиди! — сказал меньший родом Петра Петровича.

— Это симпатия упиваться хочет, — сказала Гелюся Петровна.

— Ди-ко-ко! — сказал меньший сын.

— Это название ми незнакомо, — сказала Ангеля Петровна.

Пронеслись соответственно комнате пара других сына Петра Петровича.

Исчез со стола молоток.

Я смотрел получи картину Петра Петровича, подвешенную для потолку. Она висела а именно боком, криво, да я, наклонив голову, рассматривал возьми ней людей, переплывающих реку, да танки.

— Пойдёмте-ка со мной, — сказал Пётр Петрович, вставая, — моя особа хочу вы нечто показать.

Мы прошли от ним во другую комнату.

Из кухни раздавался стук. Вотан с сыновей Петра Петровича продолжал загонять бог весть куда гвозди…

Великие мастера

— Я вас теперь покажу великих мастеров, — сказал Пётр Петрович.

Он взял из войско альбом.

— Попал пишущий эти строки со фронта во Ленинград. Нева вот льду. Метель метёт. Блокада. Иду моя особа за Неве для Академии художеств. Захожу на вестибюль. Печурка. Сидят люди, греются. Худые, бледные лица. Сидят, греются равным образом молчат. Я говорю: «Хочется ми отведать своего учителя Осьмеркина. Я у него поперед войны учился. Как бы ми вкусить его?» Мне говорят: «Повидать его можно. Только дьявол намедни во Эрмитаж ушёл». — «Бросьте, — говорю, — здесь шутки шутить, кой после этого может оказываться Эрмитаж! Кругом сам неурожай да холод». Мне умиротворенно говорят: «Он аспидски любит великих мастеров смотреть. Вы его ещё догоните. Он шаг за шаг ходит». Догоняю его. Еле-еле со палочкой идёт некто по мнению широкой набережной. Снег около метёт ась? снедать силы. И боа его, помню, в области ветру трепещет… Вгляделся спирт на меня равно говорит: «Петечка, ты? Очень рад, аюшки? автор тебя встретил. Мы не откладывая не без; тобой великих мастеров пойдём смотреть…»

Пётр Петрович ходил с угла во угол.

Мы рассматривали альбомец из великими мастерами.

Пётр Петрович говорил:

— Рембрандт! Запомните сие имя! Эти растопырки старухи… целая век человека на сих руках!.. такие грабли был в силах набросать всего только Рембрандт!.. Его автопортрет… Старик Рембрандт улыбается… прищурившись, смотрит нате нас… Рембрандт стар. Но дьявол помнит те времена: толпится ведать Амстердама на его мастерской, гогочут равно возмущаются: малограмотный нравится им, по образу Рембрандт их изобразил! «Посмотрите держи домашние свиные рожи, — говорит им Рембрандт, — да ваша сестра увидите, что-нибудь автор этих строк прав!» Рембрандт видел их такими, какие они получи самом деле. Скандал! Тычут во картину палками… Он неграмотный стал свою картину исправлять, безвыгодный стал… Вот благодаря этому старина Рембрандт улыбается. «Хе-хе! — говорит он. — Не посчастливилось вы меня провести…»

…Делакруа! Чистый цвет! Романтика!.. «Охота возьми льва»! «Дерущиеся лошади»! «Марокканская фантазия»! — несутся всадники получай фоне гор… челнок на бушующем море… У сего человека было солнышко во голове равным образом радиобуря на сердце! Запомните сие имя!

Рафаэль!.. Гениально!.. Линии поют… благородство, человечность, красота… Великие мастера! Великое искусство! Запомните их имена!.. Я понимаю, всё сие слова… Тут не мудрствуя лукаво словами неграмотный объяснишь… Кстати, сравните «Мадонну Сикстинскую» смотри не без; этой, другого художника… равным образом всё далеко не то! Не ведь всё! Не то! В том-то всё равным образом дело… Хотя да после этого всё правильно… всё нарисовано… Такие сравнения полезны… они вносят ясность. Ведь всё относительно, а Рафаэль — вершина! К вершине нужно стремиться!

…Запомните сие имя! Тинторетто! Удивительно! Потрясающе!.. Когда Суриков был на Венеции, некто в дальнейшем увидел холсты Тинторетто. «Я слышу звук мантий!» — воскликнул Суриков. Высочайшее мастерство… Всё во холсте как движется… Всё наравне так сказать просто… Кажется, видишь возьмёшь гроздь — равным образом сам по себе напишешь правильно беспричинно же… по того всё думается просто! Не гляди труда… отнюдь не думаешь по части том, во вкусе сие трудно… Написано сердцем, видишь во чём дело! И начинаешь верить, смотря получи Тинторетто, почто когда-нибудь непосредственно возьмёшь да напишешь чисто так, в духе захочешь… Гений малограмотный подавляет. Не бьёт по мнению башке, по образу сие думают некоторые… Он вливает во тебя молодцеватость духа… Это удивительно!

…Рублёв! Запомните сие имя!!!

Пётр Петрович говорил откуда-то с угла комнаты. Будто возлюбленный говорил сам по себе себе. Некоторые пустозвонство симпатия выкрикивал, а есть такие говорил тихо. Картины были замечательные, сие верно. Но моя особа малограмотный видел, в надежде пели линии. Не видел, с тем во холсте у Тинторетто что-нибудь двигалось. Не был в состоянии ваш покорный слуга понять, с чего одинокий Рембрандт был в состоянии набросать такие руки! Алька в свой черед никак не видел этого. Хотя возлюбленный повторял: «Да, да!» — что симпатия понимал всё. А посреди тем, думал я, наверное, всё сие кушать там, на сих картинах. И очерк там, наверное, поют, да семя у Тинторетто движутся, равным образом мантии свистят у Тинторетто… Всё это, наверное, лакомиться там, крата Пётр Петрович видит это. А ваш покорный слуга безвыгодный вижу…

— …При жизни симпатия безграмотный был известным… смотри сколько любопытно… Очень любопытно… древнерусские пусть даже фамилий своих далеко не подписали для своих работах… Какое имеет вес во конце концов, кем буква усилие сделана?.. Важно, аюшки? симпатия сделана!..

. . . . . . . . .

— …Александр Иванов! Запомните сие имя!..

. . . . . . . . .

— Не оный кубик равным образом квадрат!..

Пётр Петрович похлопал меня соответственно плечу:

— Нужно соображать!

Он ещё раз похлопал меня в соответствии с плечу.

— Понятно? — спросил он.

— Понятно, — сказал я.

Я сказал сие таково тихо, сколько он, наверное, безвыгодный слышал.

Когда да мы вместе с тобой от Алькой уходили, ваш покорнейший слуга сразу вспомнил, почто хотел спросить, что-то сие из-за малые голландцы, которые оттачивали селёдочные головы…

Хотел вызвать равно отнюдь не спросил.

Сон

Таинственно освещённый Рембрандт вышел с коричневого тумана. Перо для шляпе светилось на тени.

Я сел держи кровати равно спросил:

— Скажите, пожалуйста, ваша милость рисовали возьми асфальте?

Улыбнулся Рафаэль на пространстве…

Рембрандт улыбнулся Рафаэлю…

Вихрем нате коне пронёсся Эжен Делакруа…

Что-то зазвенело равным образом затрещало. Из-за сего звона да треска ни одна собака безграмотный услышал меня. Старший дитя Петра Петровича шёл прямиком от как бы твёрдое, которое гнулось да трещало. И сие твёрдое было пространство. В одной руке старший родом Петра Петровича держал кубик, а во разный — пунцовый квадрат. Он старался протиснуть прямоугольник во какое-то проход на пространстве…

Я спросил на беспристрастный раз в год по обещанию ведь а самое.

Старший вар Петра Петровича втискивал нестандартный квадрат, равно треск стоял ужасный.

И опять двадцать пять меня отнюдь не было слышно.

Издалека донёсся альт Петра Петровича:

— Запомните их имена!..

Засвистел метель со страшной силой. Улетел старший преемник Петра Петровича неизвестно куда вдаль. В вихре кружились параллелограмм да кубик.

— Подписывать фамилии положительно далеко не обязательно! — сказал шумный бас Рублёва.

Рембрандт проткнул прямоугольник шпагой.

Тинторетто, накутанный на плащ, сел получи кубик.

— Мильдиди! — смеялся поскребыш дитя Петра Петровича. Он смеялся тоненько, в качестве кого колокольчик.

Проплыл во воздухе молоток.

— Я принуждён заключать своё «я»! — орал откуда-то с птичьего полета старший преемник Петра Петровича.

— Скажите, кто такой изо вам рисовал получи и распишись асфальте? — спросил я.

И ещё раз меня невыгодный было слышно. Старший сыночек Петра Петровича этак орал насчет то, что-нибудь дьявол надо располагать своё «я», токмо его было слышно.

Ворвался красочный свет. Как примерно родимая заутро отдёрнула штору.

Все стали уходить. Рафаэль — обнявшись из Рембрантом. Делакруа — обнявшись вместе с Тинторетто…

Откуда-то с высоты грохнулся возьми параллелограмм старший сынок Петра Петровича. Квадрат развалился вдребезги.

Смеялся последыш вар Петра Петровича, по образу колокольчик.

Больше безвыгодный было треска. Была всего только тишина. Только звенел колокольчик. Всё на полтона ниже равно тише…

Кобальт темно-лиловый

Старший карапет Петра Петровича стоял на коридоре. А моя особа на правах однажды вышел изо класса. Он позвал меня:

— Послушай, а твоя милость малограмотный знаешь, идеже муж отец?

Я ему далеко не хотел на первых порах отвечать, а далее говорю:

— Не знаю.

— В каком дьявол классе сейчас, твоя милость безвыгодный знаешь?

— Не знаю, — говорю.

— Послушай, — говорит, — у тебя, кажется, единый биржа рам. Это правда?

— А что?

— Значит, правда, — говорит. — Давай меняться. На масляные краски. Я тебе красок дам. А твоя милость ми раму. Очень мне, накануне зарезу, вишь так, опора нужна. Нужно ми похожий отца на раму вставить. В раме некто решительно как-нибудь еще пялиться будет. Рама — сие всё одинаково который туалет в целях человека… Да ну, твоя милость всё равняется нуль невыгодный понимаешь, что-что от тобой разговаривать…

Я хотел уйти, а дьявол меня остановил.

— Да ладно, — говорит, — повремени ты. Будешь обменивать другими словами нет? Напишешь масляную картину. Что, плохо, зачем ли? Очень хоть хорошо. Я, понимаешь, хочу у отца денежки попросить. Для этого, в конечном счете говоря, аз многогрешный равным образом пришёл сюда. Раму, понимаешь, нужно ми купить. Да спирт может неграмотный наградить ми денег. Да, может, у него равным образом нету. Ты безграмотный знаешь, идеже моего отец?

Насчёт красок пишущий эти строки страх до чего задумался. Настоящая масляная картина… Великие мастера…

— А насколько твоя милость ми красок дашь? — спрашиваю.

— Пойдём, — говорит, — увидим твои рамы.

— У меня, — говорю, — занятие потребно быть.

— Да плюнь ты, — говорит, — бери урок, разок такое дело.

— Я этак отнюдь не могу, в качестве кого а пишущий эти строки круглым счетом могу…

— Чего-нибудь скажешь: зуб, скажешь, болел сиречь после этого печёнка, селезёнка, подумаешь!

— Как а так, ваш покорный слуга таково невыгодный могу…

— Никудышный твоя милость человек, — говорит. — Масляные краски. Большие такие тюбики. Разные цвета. Синие, оранжевые, зелёные…

— А кисточки у тебя есть? — говорю.

— Найдётся, — говорит. — Какая-нибудь облезлая кисточка найдётся.

Ему, видно, адски оправа была нужна. Он меня всё-таки уговорил. Я ещё ввек во жизни из уроков безграмотный уходил. А шелковица взял равно ушёл.

Мы от ним из первых рук ко нам пошли.

Отца вместе с матерью далеко не было. Он в соответствии с всей квартире ходил равно орал:

— Шикарно живёшь, кочерыжка! Шикарно!

— Почему шикарно? — спросил я.

— Площадь, — орал он, — площадь! Шикарная площадь! И отсутствует стариков!

Он стал считать мои рамы.

Выбрал одну. Измерять стал. Подойдёт ли возлюбленная ко его портрету.

— Так тебе как красок? — спросил он.

— Все цвета, — сказал я.

Он присвистнул.

— Много, — сказал он.

— Мне нужны все, — сказал я. — Или ми ни ложки далеко не нужно.

— И кобальт фиолетовый? — спросил он.

— И кобальт фиолетовый.

— Не могу, — сказал он. — Все краски, сверх того кобальта фиолетового.

Если бы спирт безвыгодный сказал ми насчет текущий кобальт, моя особа бы отнюдь не стал его требовать. Я равным образом безграмотный слышал даже, почто такая колер бери свете есть. Но крат ему в такой мере огорчительно настоящий кобальт, значит, сие самая красивая, самая замечательная краска…

Он вздохнул.

— Ну ладно, — сказал он. — Половину кобальта фиолетового.

Он ещё раз вздохнул.

— И дьявол тебе текущий кобальт огненно-фиолетовый сдался, безвыгодный пойму!

— А тебе симпатия на хрен сдался?

— Мне дьявол во так, понимаешь, до горло, нужен…

— И ми нужен, — сказал я.

— Ни штрих возлюбленный тебе безграмотный нужен, — сказал он.

Вот, думаю, лукавый человек! Ему, видите ли, нужен данный кобальт, а ми отнюдь не нужен? Интересно, с каких щей сие спирт ему в такой мере понадобился? Неужели безо экой месяцы привыкать нельзя? Наверное, нельзя, присест возлюбленный круглым счетом ради эту краску цепляется.

— Вполне твоя милость был в состоянии бы привыкать вне сего кобальта фиолетового, — сказал он.

— Нет, — сказал я. — Не был в силах бы.

Он всё рассматривал раму.

— Нету ли у тебя тот или другой маленькой палитры? — спросил я. — Может быть, у тебя вкушать какая-нибудь четвертинка палитра?

— Ничего у меня нет, — сказал он.

— Где а ми позаимствовать палитру?

— Фанерку. Возьми фанерку. И всё.

— А нежели ваш покорный слуга буду месячные разводить?

— Какое ми дело, нежели твоя милость будешь менструация разводить?

— Как а ми их разводить?

— Керосином, — сказал он. — Из керосинки.

— И всё? — спросил я.

— И всё.

— А кисти?

— Что кисти?

— Где ми брать кисти?

— Какое ми дело? Какое ми поперед сего дело! — заорал он.

— Но идеже но ми позаимствовать их?

Он что-то стал басить ми возьми ухо:

— Клок волос. Своих собственных. Подравнять. Подстричь. Перевязать. Ниточкой. На палочку. И всё! Понял? Секрет. Ясно? Что моя персона буду у кого есть вслед за сие изобретение?

— Выходит, автор этих строк между тем как долго желать кистей могу сделать?

— Сколько угодно, — сказал он. — Собственный завод.

— И сие всё?

— Всё.

— А холст?

— Что холст?

— Где ми возьми хоть холст?

Он захихикал:

— Какое ми дело! Боже мой, какое ми дело!

— Но идеже но ми брать его? — Я держи него попросту просяще посмотрел. Не знал я, идеже сии холсты берут. Он-то знал ведь. Он был в силах так-таки сказать.

— Картонку, — сказал он. — Возьми картонку. Помажь её клеем. Столярным. И всё.

Мы взяли раму равным образом шагом марш ко ним. Я подождал внизу, а дьявол ми вынес краски. Может, после этого были невыгодный всё-таки цвета, так кобальт непривычный в дальнейшем был. Это аз многогрешный вмиг проверил. Я отвинтил крышечку тюбика да выдавил сего кобальта себя сверху палец. Вот сие краска! Сиреневая-сиреневая! Жуть какая красивая. Теперь-то автор этих строк понимаю, с чего некто ми эту краску вносить неграмотный хотел.

«Летучий голландец»

Когда ваш покорнейший слуга стригся на парикмахерской, меня спросили:

— Это твоя милость на томик окне живёшь?

Я удивился да сказал:

— Я.

— Что твоя милость после всё промежуток времени крутишься да руками машешь?

— А неужели видно? — спросил я.

— Ещё бы!

— Я картину пишу, — сказал я. — Два дня аз многогрешный пишу картину. Но у меня ноне безвыгодный архи получается.

Я здорово, наверное, вертелся округ своей картонки. Махал кистью так, что-нибудь все стена стала на брызгах. Тряпкой крутил, во вкусе пропеллером. Разбегался равно — бац! бац! — для рядно краску! Прямо со разбегу мазки клал. Должна а составлять у меня пурга во сердце, равно как у того Делакруа! Он тоже, наверное, невыгодный стоял в качестве кого больной около своей картины. Он, наверное, круглым счетом же, на правах равно я, сверху месте отнюдь не был способным устоять.

— Как юла, — сказал парикмахер, — крутишься твоя милость на правах юла.

— Сейчас кручусь? — спросил я.

— Да нет. В окне крутишься. Целый число крутишься. Чего это, думаю, после крутится? Что бы, думаю, сие могло быть?..

— Картину пишу, — сказал я.

— Теперь-то автор этих строк понял.

— «Летучего голландца», — сказал я.

— Ну-ну.

— Трудная работа.

— Ну-ну.

Он стриг меня равным образом улыбался. Может быть, возлюбленный безграмотный верил, что такое? моя персона картину пишу.

— Ну, всё, — сказал он. — Иди. Пиши свою картину.

Тут ваш покорнейший слуга его спросил:

— Волосы вы нужны?

— Какие волосы? — удивился он.

— Мои, — говорю.

— Ничего невыгодный понимаю, — говорит.

— Вот эти, мои собственные, со моей головы… — И в настил пальцем показываю.

Он пожал плечами:

— Совершенно неграмотный нужно. Бери в какой мере твоей душе угодно, любые волосня из все в одинаковой мере кто головы.

Я помчался домой. Это меня мамусенька через картины оторвала. «Иди, — говорит, — стригись». Как как бы пишущий эти строки во второй присест постричься отнюдь не мог.

Когда творческого работника ото работы отвлекают — сие самое страшное дело. Нам Пётр Петрович рассказывал, во вкусе одного шибко талантливого художника через работы отвлекали. Друзья его всё времена отвлекали ото работы, да всё! И возлюбленный не без; ними отвлекался. Так дальше возлюбленный погиб. То очищать лично спирт малограмотный погиб. Талант его погиб. Погубили авоська и нахренаська человека. Они его, представьте, водкой всё времена угощали. Вот все же какие авоська и нахренаська были, а? Не дай Всемогущий ми таких друзей кто наделен во своей жизни…

…Море синее равным образом зелёное. Никогда аз многогрешный безграмотный думал, в чем дело? столько красок пойдёт получи сие море. А промеж — двухмачтовик кобальтом фиолетовым. Весь кобальт непривычный всадил автор во оный корабль! Это «Летучий голландец». Кто сие ми рассказывал относительно «Летучего голландца»? Страшное в дальнейшем труд было… Куда-то исчезла команда. Водан эсминец остался. Вздуты его паруса возьми ветру. Кренятся мачты так вправо, так влево. Скрипят удивлённые снасти. Болтаются верёвочные лестницы. Мчится по мнению волнам «Летучий голландец»…

Я глянул во окно. Парикмахер смотрел получай меня. Он сидел сверху скамеечке вблизи парикмахерской да смотрел вверх. Я помахал ему. А некто мне. К нему подошёл мальчишка. И некто со ним ушёл на парикмахерскую.

Никак у меня волны невыгодный получались — вишь зачем плохо. Я слышал, что, если неграмотный получается, всю краску подчистить нужно. Снять краску ножом. Я таково беспристрастный единовременно еще сделал. Всю краску снимал. И сызнова начинал. И шелковица ваш покорный слуга увидел, что такое? красок-то у меня свыше нет. Кончились у меня до этого времени краски.

В сие пора родоначальник подошёл. Он всё пора ко ми подходил.

— Я думаю, — сказал он, — у художника обязан являться какой-то метод…

— Какой метод? — спросил я.

— В любом деле, — сказал он, — долженствует состоять метод.

— Мне нужны краски, — сказал я. — Мне ещё нужны краски. Не купишь ли твоя милость ми ещё красок?

— А твоя милость их намажешь бери эту картонку, — сказал он, — снимешь ножом равным образом выкинешь?

— Так совершенно делают, — сказал я. — Все художники что-то около делают! Если у них неграмотный получается, они эту краску снимают…

— У них-то вкушать метод! Не может быть, дай тебе у них сего метода безвыгодный было…

— Но идеже но ми побеждать его?

— Раз у тебя кто в отсутствии метода…

— Если бы у меня были краски, — сказал я, — моя персона бы безусловно написал сие море… равно «Летучего голландца»… у меня бы сие всё заништяк получилось…

— У тебя перевелся метода, — сказал отец, — сносно бы у тебя малограмотный получилось.

Я глянул во окно. Этот цирюльник стриг того мальчишку. Не пойду ваш покорнейший слуга значительнее укорачиваться во эту парикмахерскую. Пойду где-нибудь во другом месте подстригусь. Спросит некто у меня насчет мою картину, что такое? автор ему отвечу?

А утречком придёт ко ми Алька. Он зараз поутру примчится. Он несомненно примчится.

Он пишет автопортрет. Сидит без дальних слов накануне зеркалом равно пишет себя масляными красками. Он, наверное, думает, что-нибудь возлюбленный Рембрандт! Он, наверное, в такой мере же, равно как Рембрандт, улыбается во сие зеркало. И призрак у него, наверное, такая а сверху лице. И беретку, наверное, в голову надел, по образу у Рембрандта…

Олив Нивс

Отец ходил от сим письмом в области по всем статьям соседям.

— Кто может произносить по-английски? — говорил он. — Кто может перевести? Как жаль, сколько автор этих строк далеко не умею произносить по-английски.

— А сколько такое? — спрашивали соседи. — Что случилось?

— Моему сыну цедулка с Англии! Как ваша милость сверху сие смотрите? Ему прислали весточка с Англии! Лично ему! Что вас держи сие скажете?

Соседи ни аза отнюдь не могли сказать. Они удивлялись.

Я получил записка с Лондона. Я ходил вслед за отцом да деньги отнюдь не был в состоянии понять, из экой сие стати присылают ми корреспонденция изо Лондона.

Тётя Гина привела какого-то старичка.

— Вы читаете по-английски? — спрашивал его отец. — Вы славно читаете по-английски?

— Да, пишущий эти строки читаю по-английски, — сказал он, надев очки.

— А вам можете перевести? — спросил отец.

— Да, — сказал он, — ваш покорный слуга могу перевести, наравне сие ни странно.

— В этом не имеется нуль странного, — сказал мои отец.

Все почесали во нашу квартиру.

Старичок взял письмище равно стал читать. Он маленько прочёл по-английски, а затем по-российски сказал:

— Значит, тут… вот… ага… так… ясно…

— Ничего отнюдь не ясно! — сказал муж отец. Ему неграмотный терпелось верней узнать, сколько вслед за тем пишут ми изо Лондона.

— Сейчас, — сказал старичок. — Ага…

— Ну, беспричинно зачем а дальше такое, во конце концов! — закричал моего отец. — О чём сие там? Что затем написано?

— Дай ему прочесть, — сказала моя мама.

Старичок снял очки, посмотрел в мои отца да сказал:

— Совершенно верно. Дайте ми прочесть. — И вновь икта очки.

— Да читайте вы… — сказал отец.

Старичок читал ради себя. Потом спирт кончил разбирать равным образом сказал:

— Это письмище пишет девушка… ведь убирать девочка… возлюбленная гёрл, ведь очищать девочка, живёт, на правах ваш покорный слуга понимаю, во Лондоне. И, само на лицо разумеется, пишет вашему сыну письмо…

— Английская девушка? Моему сыну? Этого малограмотный может быть! — сказал отец.

На отца мои закричали, равно дьявол замолчал.

— Она пишет, в чем дело? видела… одну минуточку… ага!.. Видела получай вернисаже… разве да… сверху выставке, вероятно… абсолютно правильно, получи и распишись выставке какую-то картину… вероятно, вашего сына… Вот именно… Картину вашего сына!..

Я с грехом пополам со ума далеко не сошёл, если сие услышал. Это, наверное, безграмотный ми было написано, сколько ли? Откуда после этого могла существовать моя картина? Ерунда какая-то…

— Ну где-то вот, ваш покорный слуга читаю дальше… Она… тутовник наглядно сказано… восхищена этой замечательной картиной. И что-то около вроде возлюбленная самоё рисует… да ещё у неё глотать двоечка кролика… Билл-чёрный равным образом Чарли-белый… Эти кролики…

— Какие кролики? — сказал муж отец. — Чушь какая-то…

— Вот именно, кролики, — сказал старичок.

— Читайте, читайте! — закричали все.

— …она восхищена нашими мужчинами… да, да… вона именно, которые сдерживали несметные орды… полчища, вернее… рвавшиеся в нашу землю…

— Это толково, — сказал отец, — беда толково! — Он посмотрел нате мать.

— …и ещё возлюбленная адски хотела бы… да… хотела бы изведать русскую зиму… равно имперский снег… и… вишь именно… автора этой замечательной картины…

— Увидеть снег, — сказал мои отец, — во Баку? Это невозможно!

На отца паки закричали.

— …она ладно учится… на колледже… шлёт батюшки светы во всем мальчикам да девочкам… Англия… Советский Союз… закругляйтесь говоря, должны водиться на мире… её зовут Олив Нивс…

— Олив Нивс! — сказала мама. — Это весть красиво!

— Олив Нивс! — сказал муж отец. — Звучит!

— Олив Нивс! — сказал старичок. — Вот именно.

Потом всё-таки ушли куда удивлённые равным образом смотрели держи меня, равным образом старичок снял очки, посмотрел держи меня да сказал:

— Олив Нивс, родимый мой, Олив Нивс!

Я, конечно, безвыгодный понял, что такое? симпатия хотел ми сим сказать. Я не выделяя частностей ни ложки безвыгодный понял. Я ещё раз стал классно моргать. Так я, наверное, ещё ввек малограмотный моргал, во вкусе во нынешний раз.

Когда однако ушли, зачинатель сказал мне:

— Подойди-ка сюда. И отнюдь не ври. Будь честным человеком. Речь идёт касательно капиталистической стране. Не увиливай. Выкладывай-ка всё начистоту. Что сие значит?

— Ничего безвыгодный значит, — сказал я. — Откуда автор этих строк знаю, который сие значит?

— Не увиливай, — сказал он. — Выкладывай-ка всё начистоту.

— Чего выкладывать? — сказал я.

— Значит, далеко не хочешь выкладывать? — сказал он.

— Оставь его во покое, — сказала мама. — Это его дело. Его лай от этой девушкой. Вечно твоя милость во чужие звон влезаешь!

— Девушкой! — закричал отец. — Какой девушкой? Английской?

— Не всё ли равно? — сказала мама.

— У меня ни в жизнь безграмотный было никаких знакомых английских девушек, — сказал отец.

— Очень напрасно, — сказала мама.

— Ах вона как! — сказал отец. Он размахивал сим письмом. — Капиталистических девушек у меня безвыгодный было, сие верно! И никаких писем с разных с годами Америк, Англий, Бразилий автор безвыгодный получал!

— Помолчи ты, — сказала мама.

— Ну хорошо, — сказал отец, — хорошо…

— Вот равным образом хорошо! — сказала мама.

Я помалу выскочил умереть и безграмотный встать двор.

Я сел нате ступеньку равным образом приблизительно сидел долго. На непохожий дата на ране ми принесли уведомление с «Пионерской правды»:

Дорогой друг! Сообщаем тебе, что такое? твою гуашь «Танки врываются на кровный город», присланную нате конкурс, да мы со тобой отослали на Англию держи выставку, посвящённую англо-советской дружбе. Желаем тебе творческих успехов!

Второй «летучий голландец»

В сей раз в год по обещанию автор этих строк писал нате холсте. Кусок мешка моя персона натянул получи табуретку. Не очень-то недурно у меня получилось. Сначала автор этих строк его держи ножки натянул. Так симпатия у меня капли никак не натянулся. И моя персона его сверху днище натянул.

Отец, по прошествии сего английского письма, ми колер купил. Целую коробку масляных красок.

— Хотя у тебя да в отлучке метода, — сказал он, — только будем надеяться, который симпатия появится…

— Писать картины отличается как небо через земли получи площадке, — сказала мама.

Я вынес табурет получай площадку.

Держа на одной руке фанерку со выдавленными красками, а во остальной — кисти с собственных волос, пишущий эти строки прошёлся по мнению нашей площадке.

— Витя, твоя милость что, художник? — удивился дядище Садых.

— Не мешайте, — сказал я, — сие рукоделие серьёзное…

— На нашей площадке самые серьёзные сыны Земли живут, — сказал верзила Садых. — Я да Виталий — самые серьёзные…

Все расступились. Я подошёл ко холсту.

Я начал вносить второго «Летучего голландца».

Уж бери оный раз в год по обещанию мы напишу сего «Летучего голландца»!

Соседи говорили:

— Зачем краски-то столько накладываешь?

— Сколько имеет смысл одна такая краска?

— Такую картину получи и распишись базаре безвыгодный продашь…

— Не толкайте его, малограмотный толкайте!..

— Отойдите через него, отойдите!..

— Не мешайте ему, неграмотный мешайте!

— Красиво-то, тонко получается!

— Где авантажно получается?

— Кораблик получается!

— Где кораблик получается?

— Глядите! Глядите!

— Не брызгай бери меня! (Это пишущий эти строки им сейчас затруднять стал!)

— Не махай круглым счетом своей тряпкой!

— Отойдите, — сказал я, — ваш покорный слуга обязан далеко посмотреть.

Я отошёл ото картины.

И этак да таким манером смотрел. Наклонял голову так во одну, так во другую сторону. Щурился. Складывал щипанцы на трубочку равно смотрел на дырочку.

Соседи молчали.

Они равным образом складывали грабки во трубочку да смотрели на дырочку.

— А кто именно его знает, может быть, следом доску прибьют получи и распишись выше- дом. Здесь, скажут, во этом доме, жил прославленный портретист Виталий Стариков…

— Как же, прибьют, ждите…

— Если относительно него прибьют, ведь для меня как и прибьют, — сказал мужик Садых.

— Художник — сие интересно…

— У меня был брат-художник, затем некто утонул…

— Художники — они здорово живешь зарабатывают…

— У меня был дядя-художник, дьявол себя мотоциклетка купил…

— Смотря кой художник…

— Вот всего-навсего месяцы пахнут…

…У меня, по-моему, отлично получилось. Кое-где месячные слабо ложились, а там и тут густо. В одном месте напрямик нынешнее много получилось. Жалко только, безграмотный было кобальта фиолетового. Значит, никак не во каждой коробке случается кобальт фиолетовый… И соседи меня хвалили.

Я понёс табуретку на комнату. Я был уверен, аюшки? пишущий эти строки написал выдающуюся картину.

— Взгляни получи себя во зеркало, — сказала мама.

Я взглянул нате себя.

Лицо моё было красным, синим равно фиолетовым…

Палитры для стенах




— Пройдитесь задним числом уроков сообразно всему городу, — говорил Пётр Петрович, — равным образом сотрите сии палитры!

Это ты да я со Алькой ходили в соответствии с городу равным образом мелом рисовали получай стенах палитры. А в середине палитры писали:

Витя!

Алик!

Рублёв!

Иванов!

Тинторетто!

Делакруа!

Рафаэль!

Рембрандт!

Мы, конечно, знали, зачем строчить получи и распишись стенах отнюдь не бог хорошо. Мы всё сие знали. Но один раз неграмотный думали.

— Если весь круг будет, — говорил Пётр Петрович, — записывать в стенах приманка имена… Я понимаю ваше любовь воспеть себя, круглым счетом сказать, врезать приманка имена… Несколько преждевременно… никак не совсем, аз многогрешный бы сказал, благородные порывы… Мне завуч говорит: «Это безвыгодный ваши после стены разрисовали?» Я говорю: «Нет, сие безграмотный наши». Я думаю, автор сих строк вместе с вами самочки на этом разберёмся. Сотрите, пожалуйста, сии палитры… — Потом симпатия сказал всему классу: — Кругом столько сих палитр… Не так-то несложно с них избавиться… Может, ты, Кафаров, поможешь?

Кафаров молчал. Видно было, почто симпатия нисколько малограмотный хочет помогать.

Встала самая четвертинка во нашем классе Кирия Велимбахова равным образом тоненьким голосом говорит:

— Я помогу.

— Не надлежит нам помогать, — говорю.

— Тогда сделаем так, — сказал Пётр Петрович. — Каждый, идучи на школу другими словами с школы, кровь из зубов встретится пусть бы бы не без; одной палитрой. Я вам прошу: сотрите её. Вот равно всё. Я равно лично таково сделаю, в некоторых случаях буду протесниться мимо.

— На нашем парадном нарисована такая палитра, — сказала Тася Лебедева.

— Вот, вот, — сказал Пётр Петрович, — твоя милость её равно сотри!

— Очень надо! — Тася Лебедева посмотрела получи нас. — Они будут рисовать, а ваш покорнейший слуга буду стирать?

— Они поняли свою ошибку, — сказал Пётр Петрович, — они всё поняли.

— Пусть самочки стирают, — сказал Кафаров.

— Какие вы, ребята! — сказал Пётр Петрович. — Почему ваш покорнейший слуга могу стирать, а ваш брат далеко не можете?

— На нашем парадном двум палитры нарисовано было, — сказал Костя Шило, — а по прошествии их подметала стёр.

— Создают дворникам работу! — сказал Пётр Петрович.

— Пусть чорбаджи сотрёт сии палитры, — сказал кто-то.

— Вот ещё, — сказал староста.

— На нашем доме отсутствует дрянный палитры, — сказал Киршбаум.

— Ну ладно, — сказал Пётр Петрович. — Хватит. Этот пара слов у нас затягивается. Он приобретает бессмысленный оттенок. Кстати, — некто обратился ко мне, — сколько стоит на глаз сих палитр ваш брат нарисовали?

— Штук сто, — сказал я.

— Может, двести, — сказал Алька.

— Безобразие, — сказал Пётр Петрович. — Форменное безобразие! Вы что-нибудь же, выходит, безграмотный сам объединение себе число их рисовали?

— Не один, — сказал я.

— Каждый день, — сказал Алька.

— И искони вам начали эту кампанию?

— Не помню, — сказал я.

— Не помним, — сказал Алька.

— Вот полоз безвыгодный ожидал с вас, — сказал Пётр Петрович. — От вы пишущий эти строки такого далеко не ожидал…

— Мы сотрём, — сказал я.

— И ваш покорный слуга круглым счетом думаю, — сказал Пётр Петрович.

О палитрах сильнее никак не говорили.

— Великие мастера любили монументальное искусство! — говорил Пётр Петрович. — Они любили размах. Размахнуться, вроде говорится… Росписи Рафаэля, Тьеполо, Рублёва, Микеланджело, Тинторетто… Это громадные произведения… запомните их имена!.. Микеланджело! Запомните сие имя! У него была эвольвента шея. Он всю бытие расписывал потолки да стены, отнюдь не говоря еще по части скульптурах. Попробуйте задрать смотри эдак голову… гляди таким образом… да поддерживать её на таком положении. А возлюбленный не что-нибудь иное держал её на таком положении!.. А заключаться сверху спине часами? Лежать нате лесах равно стремлять на потолок? Это безвыгодный шутки, мы вас скажу! Запомните сие имя!..

После уроков наша сестра почесали мыть приманка палитры.

Не так-то несомненно было уничтожить их. Не стирались они, вишь во чём дело. И тряпку ты да я взяли с класса. И тёрли вовсю. Не стираются! Две палитры пишущий сии строки стёрли. Кое-как стёрли. Два часа тёрли. Во хашан бегали. Тряпки мочили. Рисовать-то их несравнимо отпустило было.

— Да неужели их! — говорит Алька.

— Неудобно, — говорю.

— И на какого хрена ты да я их исключительно рисовали! — говорит Алька.

Какой-то старичина остановился, есть смысл да смотрит, по образу пишущий сии строки их стираем.

Смотрел, смотрел, позже спрашивает:

— И как много вы вслед сие платят?

Мы ему ни плошки безвыгодный отвечаем да продолжаем стирать.

Он говорит:

— Не хотите ли ваша милость сказать, почто вас сие делаете бесплатно?

— Мы синь порох безвыгодный хотим сказать, — говорит Алька. — Понятно?

Старик говорит:

— Понятно, только безграмотный совсем. — Надел стеклышки да вдругорядь стал смотреть. Вздохнул да говорит: — Кажется, автор этих строк вы со кем-то спутал. — Покачал головой равно ушёл.

Он ушёл, какая-то кабысдох стала нате нас бросаться. Бросается да бросается, наравне лже- автор сих строк её трогаем.

Когда да мы не без; тобой сии палитры рисовали, ничто такого из нами безграмотный приключалось. Вотан однажды исключительно Альке соответственно шее дали. И всё. За то, что такое? получи и распишись стенах мажем.

Кое-как домохозяин этой собаки её увёл.

Он её увёл, мальцы стали собираться. Собираются да собираются. «Почему? Отчего? Зачем?» — равным образом небо и земля отдельные люди вопросы задают. Здорово они нам возьми нерв действовали.

Алька им кричит:

— Что здесь, цирк, который ли?

Они назад.

Только ты да я устранять собираемся — они ещё вперёд.

— А что, — говорят, — нельзя, что такое? ли?

Алька говорит им:

— Вы что, во школу ещё далеко не ходите?

— Не ходим, — говорят.

— Ходили бы на школу, — говорит, — малограмотный околачивались бы тут.

— Это верно, — говорят, — безвыгодный околачивались бы.

И невыгодный уходят.

В сие период ми представление на голову пришла.

— Хотите стирать? — спрашиваю.

Они вроде заорут постоянно вместе:

— Хотим!

Оторвал автор им половину тряпки.

— Вот вы тряпка, — говорю, — стирайте. Задание вас такое даётся.

— Спасибо! — кричат.

Они сего во вкусе как равно ждали. Алик ми говорит:

— Давай им приманка вещи отдадим. Пусть они всё стирают. Пусть они ходят да стирают.

Отдали автор сих строк им наши тряпки.

Они где-то были рады, в качестве кого как бы пишущий сии строки им проделка дали.

— Как увидите, — говорит Алька, — смотри такую палитру, стирайте её немедленно!

— Сотрём! — заорали малыши.

— И другим скажите, положим в свой черед стирают.

— Скажем! — заорали малыши.

— Ура! — крикнул Алька.

— Ура! — заорали малыши.

И я из Алькой отправились соответственно домам.

Выстрел

Подходит ко ми сверху улице Ыгышка равным образом говорит:

— Послушай, хочешь пишущий эти строки тебе лопухи отверну?

Ни от того ни от сей беспричинно подходит. Такие шмотки ми говорит. Зло меня взяло ужасное.

— За что? — говорю.

— Ыгы! — говорит.

— Чего? — говорю.

— Художник! — говорит. — Тоже мне, художник!

— Тебе чего? — говорю.

— Отверну, — говорит, — уши, равно всё. Ыгы.

Ну а ему сказать? Совершенно неграмотный знаю, зачем ему сказать. Смотрю возьми него равно нисколько отнюдь не говорю.

— Свои рисуночки даришь? — говорит. — Ыгы?

— Какие рисуночки?

— Сам знаешь! — говорит.

— Не дарил, — говорю я, — никому никаких рисуночков.

— Ыгы, — говорит, — понятно. А Лебедевой как и неграмотный дарил?

— Отстань, — говорю.

— Ыгы, — говорит, — что раз!

Я хотел уйти, а некто ми с дороги загораживает.

— Клянись, — говорит, — что-нибудь более рисуночков своих приносить в дар безграмотный будешь.

— Захочу — буду, а захочу — безвыгодный буду. Какое твоё дело? — говорю.

— Ыгы, — говорит. — Здесь невыгодный ходи. И с годами невыгодный ходи. Нигде на этом месте невыгодный ходи. А то… Ыгы. Ясно? Не встречайся мне. Ясно? Ыгы.

— Ясно, — говорю.

Что автор этих строк ещё заявить могу? Ходить, конечно, автор этих строк после этого всё эквивалентно буду. Где а ещё ходить? Негде ми на другом месте ходить. Что а мне, школу по поводу него бросать, почто ли? Дороги-то опять-таки разный нету. Глупости он, конечно, говорит. А неприятно. Очень всё-таки неприятно, рано или поздно вишь эдакий здоровенный разряд держи дороге встречается. И будущие времена встретит. Неприятности у меня, неприятности. Я шёл да думал ради сии неприятности. Да лишь почему тогда придумаешь? Не буду но ваш покорный слуга маме жаловаться. Или вслед за тем папе. Никому никак не буду жаловаться. Не люблю моя персона эту манеру — жаловаться.

Так автор этих строк ни аза равным образом никак не придумал. Иду вновь на школу этой но дорогой. Идти мне, конечно, неприятно. Выскочит без дальних разговоров данный субъект здоровенный. С сим своим «ыгы». Очень всё сие непохвально получается. Другие народ в одно идеал время живут синь порох себе. Никто им для дороге неграмотный встречается. Ходят они себя спокойно. И ни относительно чём таком безграмотный думают…

В сие эпоха ми кто-либо гайку на спину кинул. Здоровенную такую гайку. Так по части спине трахнули, что-то пишущий эти строки крохотку далеко не сел. Хотел моя особа спервоначала бежать, а впоследствии думаю: «Если ваш покорнейший слуга приблизительно произвольный дата шмыгать буду, ничто хорошего отнюдь не будет. Такую гайку ми абсолютно ровно дозволительно вдогонку кинуть. Тут беги безграмотный беги — всё равно».

В сие сезон таковой Ыгы выходит.

— Ыгы, — говорит, — наравне дела?

А его лада на сие миг ми подина бежим лёг. Быстро так. Этот фигура меня во спину толкнул. Я — зараз во пыль.

Стоят они равным образом смеются.

— Не ходи твоя милость здесь, — говорят. — Милостью тебя просим. Нельзя тогда тебе ходить. Не разрешается. Пропуска у тебя нету? Нету. А твоя милость кроме пропуска ходишь. Ты что, шпион, что такое? ли, минуя пропуска ходишь?

Разную такую они ми безумие стали говорить. И хохочут оба.

Я поднялся — равно трах портфелем по мнению башке этому Ыгышке! Он пусть даже невыгодный ожидал. Дружок его что-то разом убежал. А некто меня вслед руку схватил. «Ну, — думаю, — безотлагательно дьявол ми даст во вкусе следует».

В сие времена учителя проходили. И дьявол меня отпустил. Я без дальних разговоров же, конечно, бегом.

После уроков смотрю изумительный двор. Так равным образом снедать — ждёт. А вместе с ним двое. Меня дожидаются. Прогуливаются соответственно двору. Руки на карманах. И получи наше иллюминатор поглядывают.

Я для ним, конечно, малограмотный вышел. Не таковский ваш покорный слуга дурак, чтоб для ним выйти. Я вылез помощью окно. Пошёл на противоположный класс. Совсем из иной стороны вылез. Гляжу умереть и никак не встать двор: ходят они, цыпки во карманах.

Я сразу мгновенно решил, который ми со ним делать.

Замечательный закупорочный шлепало лежал у меня дома. Лежал у меня настоящий ракетница на ящике. Вместе вместе с поломанными, старыми игрушками. Раньше моя персона с него со утра по вечера стрелял. А впоследствии надоел некто мне. Из такого пистолета ни ложки безвыгодный вылетает. Эта затор туточки а падает впоследствии выстрела. Но гремит симпатия здорово. И пламень с дула вылетает, равным образом дым.

Теперь-то мы спал спокойно.

А ни свет ни заря положил ваш покорный слуга оный заряженный пробкой бульдог во карман.

Не успел моя персона для улицу выйти, в духе спирт у меня во кармане выстрелил. Дым изо кармана основательно повалил. Какая-то старушка недалеко шла, эдак симпатия немножечко отнюдь не упала со страха.

Пришлось ми ко дворам идти. Новой пробкой дозаряжать личный закупорочный пистолет.

И смотри мы иду сообразно праздник но улице. Где ми шествовать безграмотный положено. Иду минус всякого пропуска. Держу одну руку на кармане. И лежит у меня со временем заряженный закупорочный пистолет. И шишка на ровном месте неграмотный знает, ась? у меня на кармане. И они также безвыгодный знают. Вон стоят трое. Ждут. Улыбаются. Они что до волюм думают, во вкусе будут ми в тот же миг неравные обидные принадлежности говорить. Про отличаются как небо и земля в дальнейшем дурацкие пропуска. Про то, в чем дело? ми тогда шагать невыгодный разрешается. Они, наверное, думают, вроде опять двадцать пять толкнут меня. И моя персона во прах полечу. А они будут смеяться. Не знают они, дураки, который лежит у меня во кармане!

Я подходил для ним, а они закрыли дорогу. И грабли в свою очередь во карманах держат; дозволено подумать, что-то у них вслед за тем равным образом пробочные пистолеты. Я подошёл для ним, остановился, пальцем их поманил да говорю:

— Идите, шагом марш сюда…

Они удивились, доброжелатель сверху друга посмотрели равно черепашьим ходом идемте сверху меня. А ваш покорнейший слуга не торопясь иду назад, а руку держу на кармане. «Только бы, — думаю, — пистолетишко у меня во кармане неграмотный выстрелил, равно как на оный раз».

Я решил их куда-нибудь на парадный вход броситься в голову равно тама во них выстрелить. Почему-то ми показалось, что-то нужно кровь из носу бог весть куда завести. Очень уже мы был клянусь на своём пистолете.

— Идите, — говорю, — идите, отнюдь не стесняйтесь…

Этот Ыгы говорит:

— Да что такое? не без; ним разговаривать, ребята, почему некто голову морочит…

— Идите, ступайте сюда, — говорю я, — идите…

«Если, — думаю, — они возьми меня бросятся, ваш покорнейший слуга во них в ту же минуту но выстрелю. Вытащу шлепало равно стойком во них выстрелю». Очень автор был во своём пистолете уверен.

Нет, они по неизвестной причине получи меня безвыгодный бросились. Или они несколько недоброе почувствовали, не ведь — не то ещё что, лишь они снег держи голову остановились.

Ыгы говорит:

— Ты что, очумел, зачем ли?

— Молчи, болван, — говорю.

Он непосредственно опешил.

— Вот сие да! — говорит.

— Ыгышка, — говорю, — чёртовая! Кочерыжка! Балаболка! Ыгышка!

Он напрямик огулом побледнел. Оттолкнул сих своих приятелей равным образом говорит:

— Я от ним без дальних разговоров самолично разделаюсь. Я ему без дальних слов его дурацкие ушки оторву!

А ваш покорнейший слуга говорю:

— Ишь твоя милость какой, Ыгышка! Иди-ка сюда!

«Если, — думаю, — дьявол бери меня немедленно полезет, моя персона во него без дальних слов но выстрелю. А беспричинно всё-таки полегче его куда-нибудь на парадная затащить».

И мы приближаюсь спиной для парадному. А спирт идёт вслед мной. И рожа у него какое-то странное. Он самостоятельно что как бы неграмотный может понять, во чём дело. Что-то спирт всё-таки почувствовал. Потому почто отнюдь не аспидски спешил. Но во главный вход некто всё-таки зашёл. А дружки его получи и распишись улице остались.

Я спиной поднимался согласно лестнице, а симпатия из-за мной поднимался.

— Иди, иди, — говорил я, — иди…

Я всё поднимался, а тутовник ваш покорный слуга вперёд шагнул. Навстречу ему шагнул получи и распишись одну ступеньку. И шлепало личный аз многогрешный вытащил осторожно, чтоб симпатия прежде времени неграмотный выстрелил. Он, по-моему, пусть даже отнюдь не заметил, нет-нет да и моя особа его вытаскивал. Он всё бери меня смотрел. И морда особенный кривил. Пугал дьявол меня своим кривым ртом, аюшки? ли?

Тут пишущий эти строки во него равно выстрелил.

Ну равно грохнул но выше- пистолет! Как пушка.

Он в такой мере закричал, в качестве кого лже- решил, что такое? некто убитый. Лицо у него на данный минута — никак не объяснишь! Глаза были раскрытые, наравне лже- теперь выскочат. Я неграмотный очень-то получи него смотрел на настоящий момент. Я только лишь в рассуждении часть думал, так чтобы моего пулялка выстрелил. Но всё-таки аз многогрешный заметил, какое у него было испуганное лицо.

Потом симпатия повернулся. И выбежал.

Я вышел из-за ним.

Он бежал зачем поглощать духу за улице, а из-за ним бежали его дружки. Эта дорога была длинная. И вверх. Так они мчались сообразно ней как бы сумасшедшие. Как мнимый пишущий эти строки потом им ещё палить собираюсь. Я им следом смотрел давно тех пор, доколе они вслед за домиком отнюдь не скрылись. Они, наверное, равным образом с годами ещё бежали, честное слово!

Из парадного вышел дядька. Он был на пижаме.

— Что-нибудь произошло? — спросил он.

— Ничего неграмотный произошло, — сказал я.

— А отчего пахнет? — спросил он.

— Где пахнет? — спросил я.

— Серой пахнет, — сказал он, — равно выпал был. Я слышал.

— Где был выстрел? — спросил я.

— А твоя милость безграмотный слышал? — спросил он.

— Я ни плошки малограмотный слышал, — сказал я.

— Странно, — сказал он, — аспидски странно…

И некто ушёл наоборот во своё парадное.

Штаны

Мать постирала мои штаны, повесила подсушиваться надо газом, они свалились во искра равно сгорели. Хорошо, что-то далеко не было пожара! Но автор остался помимо штанов…


На севере диком есть смысл уединенно
На голой вершине сосна.
И дремлет, качаясь, да снегом сыпучим
Одета, равно как ризой, она…

Я стоял во трусах, прислонившись для шкафу, шампур под носом цепочкой через стенных часов да орал бери огульно помещение сие стихотворение.

Мне представились поезда, которые мчатся нате север. Паровозы гудят. В одном поезде еду я. Настроение у меня беда радостное. Еду аз многогрешный во первом вагоне равным образом нате повороте вижу огулом поезд, равно как дьявол изогнулся дугой. Там, вдали, Алька, Кафаров, Тася… И даже если Ыгышка… Они машут мне… А аз многогрешный мчусь в север. Где льды равно снег. И напишу картину из северным сиянием…


И снится ей всё, что такое? во пустыне далёкой —
В волюм крае, идеже солнца восход,
Одна равно грустна в утёсе горючем
Прекрасная ливистона растёт…

…И всё северное ушло бог весть куда на сторону, поезда помчались на обратном направлении — автор еду во обратную сторону. Поезд блестит нате солнце, наравне как серебряный, равно солнечные зайчики прыгают за траве равно сообразно виноградникам… И Тася, равным образом Алька, да Кафаров встречают меня, да даже если Ыгышка встречает меня со своими друзьями…

Когда буриме кончалось, мы начинал сначала.

Очень нравилось ми сие стихотворение!

Мать пошла расхватать ми штаны. А ваш покорнейший слуга остался. Я безвыгодный был способным хоть не без; ней пойти, так чтобы сии трузера примерить. Не могу а мы со ней топать во трусах по части всему городу. У меня были ещё штаны. Мать перерыла круглый дом, да варенки как бы примерно во воду канули. Как якобы они испарились. Были почитай новые парусиновые штаны, куда как они задевались? Это просто-напросто нет слов какое-то: слабо могли словно ветром сдуло мои штаны?


И снится ей всё, зачем во пустыне далёкой…

…Идут верблюды, равным образом звенят колокольчики, подвешенные им бери шею… А пески, наверное, во вкусе волны… Громадные такие волны… Ветер дует, да мелис стелется за сим волнам…

Какой крат автор этих строк сделано читаю сие стихотворение!

Цепочка наматывается получи и распишись мизинец равно разматывается…

Звенят колокольчики, гудят паровозы, мчатся поезда…

Очень нравится ми сие стихотворение!

И снег получи голову мы вспомнил, аюшки? изо парусиновых штанов мамусенька сшила ми курточку, которая держи мне…

Окно

Никогда ещё аз многогрешный никак не видел такого красивого света во окне. И вовеки ваш покорный слуга неграмотный видел такого красивого абажура. Абажур был сиреневый. А лампочка там, наверное, была красноватая. Никогда мы неграмотный видел такого красивого цвета — сие олигодон точно!

Мы вместе с Кафаровым раза банан прошли мимо сего окна. Мы в полную масть задирали головы, хотя беспричинно да отнюдь не увидели дальше Таси Лебедевой.

Свет изо окна освещал деревья. Небо было черно. И дул ветер.

— Может быть, возлюбленная далеко не дальше живёт? — спросил я.

— Я-то знаю! — сказал Кафаров.

Почему-то ми из чего явствует обидно, что-то аз многогрешный сего малограмотный знаю, а некто знает.

— Откуда твоя милость знаешь? — спросил я.

— Пойдём-ка для ту сторону, — сказал он.

Мы пойдем получи ту сторону.

Стоя сверху пирушка стороне, наша сестра хорошенько глазели на окно.

— Сейчас симпатия появится, — говорил Кафаров.

— А может, далеко не появится? — говорил я.

— Не может быть, — говорил Кафаров.

— Откуда твоя милость знаешь? — говорил я.

Потом я сели.

— Мы фактически её ныне во классе видели… — сказал я.

— Ну да что? — сказал он.

— И будущие времена увидим, — сказал я.

— Ну равным образом что?

Он даже если меня выслушивать малограмотный хотел.

— Гляди-ка! Гляди! — крикнул он.

Там во окне самую малость мелькнуло.

— Ты уверен, что-нибудь сие она? — спросил я.

— Конечно!

— А предисловий сие её отец?

— Да давай тебя! — сказал он. — Что же, у него на волосах банты, что такое? ли?

— Никаких бантов мы безграмотный видел, — сказал я.

— А ваш покорный слуга видел, — сказал он.

— Не было бантов. По-моему, затем усы были.

— Это были банты, — сказал он. — Два банта.

— Хорошо, — сказал я. — Были банты.

На остановка вышла кошка. Она смотрела в нас. Как якобы симпатия с открытыми глазами к сего вышла, с намерением нате нас посмотреть. С соседнего балкона возьми кошку стала ругать на нежели освещение стоит собака. Кошка отнюдь не обращала никакого внимания получай собаку. Она, наверное, понимала, что-нибудь барбос отнюдь не могла её достать.

— Всё-таки ты да я её видели, — сказал он.

— Это наша сестра отца её видели, — сказал я. — Гляди-ка! Гляди! — крикнул я.

Кто-то рукой акции абажур, да симпатия стал хоть сколько-нибудь качаться. По занавеске заходили тени. Словно весь аудитория ожила. Вся горница закачалась…

— Не видел? — спросил я.

— А твоя милость видел? — спросил Кафаров.

— Не ведь видел, невыгодный в таком случае невыгодный видел, — сказал я.

— По-моему, ваш покорнейший слуга видел, — сказал Кафаров.

— Тень? — спросил я.

— Тень, — сказал Кафаров.

— На занавеске?

— На занавеске.

— А может, сие безграмотный она?

— Я видел банты, — сказал он.

— Не было затем никаких бантов.

Сейчас-то ваш покорный слуга видел ясно. Ему просто-напросто мерещились сии банты!

— Два банта, — сказал Кафаров, — неуд больших банта…

— Может, сие старушенция или — или мать, — сказал я.

— Сам твоя милость бабушка, — сказал он.

Он был уверен, аюшки? сие была она. Он на этом был полностью уверен.

И шелковица наша сестра её увидели.

Она памяти прошла мимо нас. Перешла бери ту сторону. Махнула кошке рукой. И вошла на своё парадное. Два громадных банта качались получи и распишись её голове…

Записка

Младший сыночка Петра Петровича укусил собаку. Он пошёл из мамой во магазин. Мама подошла ко прилавку. А его отпустила. А недалеко двери сидела собака. Она ждала хозяина. Младший родом Петра Петровича подошёл ко собаке равным образом укусил её. Собака крайне завизжала, а малолетний испугался да заплакал. Геля Петровна закричала: «Уберите собаку! Она укусила мой сына!» В сие пора какой-то чёрт говорит: «Ничего подобного! Собака отнюдь не трогала вашего сына. Она удобно сидела. Она ни одной живой души неграмотный трогала. Я видел! Ваш дитя подошёл равным образом укусил её!» Все стали говорить, почто безграмотный может быть, чтоб подобный махонький ребёнок укусил такую большую собаку. А оный воспитатель говорит: «Вы ми далеко не верите? Ах, значит, вам ми невыгодный верите? Смотрите, в качестве кого некто сие сделал! Он подошёл ко собаке, мы а видел, граждане! Он подошёл для ней чисто так…» И мужик хотел показать, наравне меньший карапет Петра Петровича подошёл для собаке. В сие миг испуганная выжлец подумала, зачем вместе с ней хотят хоть сколько-нибудь сделать, равно она, далеко не до второго пришествия думая, укусила сего дядьку после нос. Дядька сильно заорал, а домовладыка собаки говорит: «Зачем ваш брат лезли ко собаке? Скажите! Зачем ваш брат ко ней лезли? Она вы трогала? Не трогала! Тогда к чему ваша сестра для ней лезли?..»

Всё сие Пётр Петрович нам рассказывал, да да мы со тобой смеялись. Пётр Петрович всякий раз куда остроумно рассказывал…

— Если ты да я возьмём икс, — говорит Мариша Николаевна, — коли наша сестра возьмём икс!..

Я смотрю получи и распишись доску. Совсем невыгодный кстати ми сия деяния вспомнилась…

В сие сезон неподалёку со мной шпаргалка упала.

Когда печальная Николаевна отвернулась, мы прочёл:


Ты малограмотный думай, в чем дело? пишущий эти строки держи тебя обижаюсь. Я получи тебя положительно отнюдь не обижаюсь. Я грядущее от отцом да матерью уезжаю. И буду выучивать во другой породы школе. Совсем на другом городе. А держи тебя ваш покорнейший слуга вовеки никак не обижалась. Если бы мои отца на остальной починок отнюдь не переводили, ваш покорнейший слуга в жизни не бы, ни вслед сколько безвыгодный уехала…

ТАСЯ

— …две тысячи четыреста полустолетие получи тысяча четыреста мешок восемь…

Я нуль безвыгодный слышу.

— …Получается три тысячи восемьсот девяносто восемь… делённое… получается… прибавляя… итак… отнимаем…

Я шиш безвыгодный слышу.

Смотрит получи меня Кафаров. Звенит звонок.

Я подхожу ко Тасе.

— Уезжаешь? — спрашиваю ваш покорнейший слуга тихо.

— Уезжаю, — говорит она.

— Насовсем?

— Насовсем. — И улыбается. Как лже- сие хорошо, ась? возлюбленная на всю жизнь уезжает!

— Ну… уезжай… — говорю.

Совсем как-никак другое говорить хотел.

Она постояла, посмотрела получай меня, а в дальнейшем повернулась да пошла быстро. Я вдогонку ей крикнул:

— Это хорошо, что-то твоя милость держи меня никак не обижаешься!!!

Но возлюбленная уже, наверное, меня отнюдь не слышала.

Я хотел помчать вслед за ней.

А после неграмотный побежал.

Не может бытийствовать

Пётр Петрович развернул собственный ленч да стал лакомиться яблоко. Кусок пища от маслом некто положил возьми подоконник.

Я стоял из-за стеклянной дверью равно также ел яблоко. Большой клин содержание от маслом моя особа положил возьми подоконник.

Пётр Петрович поднял вверх кальвиль равным образом показал для бутерброд. Он по образу бы говорил: «Какое совпадение!»

Мы улыбались побратим другу, да автор этих строк вспоминал. Во втором классе автор сочинил стихотворение. Я хоть твоя милость что-нибудь хочешь безвыгодный был способным решить, хорошее сие экспромт либо нет. И целесообразно ли его читать? А снег бери голову сие ужасное стихотворение? Вдруг затем чего-нибудь убирать такое ужасное, что такое? мы неграмотный вижу? Но на в таком случае а время, кабы ваш покорный слуга его безграмотный прочту никому, автор этак равно далеко не буду знать, который сие вслед за стихотворение. А может быть, сие замечательное стихотворение? Что тогда? Краснея да волнуясь, моя персона сказал Петру Петровичу: «Я написал стихотворение!» В классе были автор двое. Я сознательно выбрал сей момент, с намерением ни живой души вяще безвыгодный было. «Это похвально, — сказал он, — прочти!» Я вышел получай середину класса. Зачем-то влез сверху парту. Мне казалось, что такое? канцона нужно произносить неотменно откуда-либо от высоты. «Не желательно в парту, — сказал Пётр Петрович, — слезь, сие положительно неграмотный обязательно». Я озадаченно слез. «Читай получи и распишись полу, — сказал он, — сие лучше». Я стал читать:

Шёл в соответствии с улице портной.

Шёл спокойно, шёл домой,

В сие миг увидал:

Люди лезут держи скандал…

Он предисловий перебил меня. «Куда, камо лезут?» — спросил он. «На скандал», — сказал ваш покорнейший слуга тихо. «Зачем?» — Он что есть мочи смеялся. «Лезут — да всё…» — сказал я.

Я отнюдь не был способным понять, с каких щей ему что-то около смешно. Он беспричинно прекращал смеяться, спрашивал: «Люди лезут для скандал?» — да заново начинал смеяться. У него инда слёзы получи и распишись глазах появились.

«Ну, брат, насмешил», — сказал он. Я расстроенно молчал. Наконец возлюбленный спросил: «Сам, значит, написал?» — «Сам», — сказал я. «Сразу видно», — сказал он. «Что, плохо, зачем ли?» — «Нет, отчего же, — сказал он, — смешно… ну дальше».

Дальше пробегать автор этих строк безвыгодный стал. Не желательно ми по какой-то причине подалее скандовать сие стихотворение.

Мне вспомнился таковой случай, равным образом ми показалось, почто симпатия в свою очередь вспомнил немедленно сей история равным образом потому улыбается. Сейчас-то ваш покорный слуга вижу, который сие плохое стихотворение. Сейчас-то моя персона своевольно вижу…

Я взял кровный ленч со подоконника равно бойко ушёл. А Пётр Петрович остался. Он помахал ми рукой, при случае моя персона уходил.

Два урока прошли аспидски быстро. Я равно самовластно малограмотный знаю, потому сие беспричинно бывает: одни уроки бурно проходят, а кой-какие тянутся.

Я поднимался до лестнице. Шёл на ранг получи свежий урок.

Сзади меня говорили:

— Такие неожиданные принадлежности случаются неграмотный часто…

— Нет, сие ужасно… сие такая неожиданность…

— Ведь всего только что…

— В том-то да дело…

— Прямо… знаете… просто… что вас сказать…

— Нет, ваш брат знаете, во сие дать веру трудно…

— И я, подумайте себе, в таком случае а самое…

— Вы слышали, говорят, некто пришёл домой…

— Что ваша сестра говорите! Я сего невыгодный знал…

— Очень, куда неприятно…

— Изумительной души тогда человек…

— В том-то равным образом дело… автор этих строк да говорю…

Я вначале малограмотный очень-то слушал, зачем они говорят. А впоследствии стал прислушиваться.

По коридору принужденно бойко прошёл завуч Пал Палыч.

Пробежали за коридору сколько-нибудь засранец на одну сторону.

Я вошёл во класс.

Кируша Велимбахова стояла получи стуле равно тоненьким голосом повторяла:

— Пётр Петрович умер… Пётр Петрович умер…

Тася Лебедева плакала ахти громко.

В разряд вошла Маруня Николаевна да сказала:

— Тише, ребята, тише… сие большое несчастье…

Она таково а ахнуть безграмотный успеешь вышла, как бы равным образом вошла, равным образом автор этих строк подумал, в чем дело? симпатия могла сего невыгодный говорить. Совсем никак не беспременно было заходить во род равно говорить, почто сие несчастье. Это да круглым счетом тем никак не менее понятно…

Скрипнула отчетливо дверь, да безвыездно повернулись. Это Тася Лебедева выбежала изо класса.

Завуч Пал Палыч сказал во дверях:

— Занятия ноне кончились…

Зачем-то зазвенел звонок неграмотный вовремя.

Все стали уходить.

«Этого безвыгодный может быть, — думал я, — сего далеко не может быть…»

Дома автор сказал:

— Пётр Петрович умер…

— Этого невыгодный может быть! — сказала мама.

И благодетель сказал, что-нибудь сего невыгодный может быть.

И родоначальник равным образом мама посмотрели во окно, равно как будто бы там, ради окном, в тот же миг пройдёт траурная процессия…

Все траурные процессии проходят мимо нашего дома. Были погребальный обряд генерала равным образом погребение композитора. Генерал был убит получай войне. Его привезли бери родину со войны. Убит возлюбленный был черт-те где получи и распишись западе. Генерала везла получи и распишись лафете ото артиллерия шестёрка лошадей. И было бесчисленно всадников, беда сколько военных, числа народу. Несметное величина венков несли вслед за гробом композитора. Улицы колыхались, в качестве кого море. На балконах, на окнах равным образом получай крышах были люди. Гремела музыка, равно целое шли медленно…

А после гробом Петра Петровича пойдут дети, отечественный категория да часть классы — все школа.

Нет, моя персона безграмотный пойду…

В день-деньской погребение мы сбежал.

Я сел нате электричку. Помчались из-за окном в домашних условиях да виноградники. Я уезжал изо города. Поезд мчал меня из-за город. Я вышел на тамбур. Сел держи пол. Мысли прыгали во моей голове в духе сумасшедшие. Я никак не знал, несравненно еду, равно не мудрствуя лукаво сидел.

Вся питомник сейчас, наверное, идёт мимо наших окон. Весь выше- класс. Все идут провожать в последний путь Петра Петровича, а моя особа тогда сижу на этом тамбуре… Я всё хотел встать, перейти сверху контрпроба поезд. И полететь обратно. И всё далеко не мог. На одной остановке продолжительно ждали ответный поезд. Все вышли изо вагона равным образом ходили согласно перрону. Я встал равным образом вышел бери перрон.

Я видел, в качестве кого мчался взаимный поезд, пишущий эти строки хотел перейти вследствие пути равно теснить получи и распишись него, выпить обратно.

Но ваш покорный слуга невыгодный нашел этого. Я всё стоял, а при случае раздался свисток, мы вскочил на принадлежащий страх сколько да поехал дальше.

Когда трамвай вернулся во Баку, моя особа малограмотный слез. Люди входили равным образом выходили, а ваш покорнейший слуга сидел.

Опять моя особа поехал изо города. Я сидел во углу равным образом безвыгодный смотрел во окно, хоть бы автор этих строк постоянно смотрю во окно. Я смотрел в людей, так они тем безграмотный менее безвыгодный знали, зафигом ваш покорнейший слуга здесь, они равно внимания возьми меня невыгодный обращали…

На одной остановке автор этих строк сошёл.

Я пошёл ко скалам. Дул ветер, равным образом множество было зелёное. Ветер гнал песок, равно видимо-невидимо шумело.

Было пусто.

И всё казалось странным. Брезент со одного грибка сорвало ветром равно понесло во море…

Солнце было сильное, равным образом бриз был сильный.

И очень били волны во скалы…

На обратном пути ваш покорнейший слуга выпрыгнул, безграмотный дожидаясь, если подкидыш остановится, равным образом вывихнул ногу.

Я с грехом пополам накануне дому добрался. Нога у меня распухла ужасно.

В школу аз многогрешный неграмотный ходил порядком дней, всё лежал от вывихнутой ногой. Я считал себя трусом — другим образом благодаря этому а моя особа тем временем безвыгодный пошёл со всеми провожать в последний путь Петра Петровича?

Я прямо-таки трус, вишь равно всё!

Не был в силах мы примечать мёртвого человека, что вчерашнего дня был живой!..

Не бросайте якорей!




Белеют паруса. Рябится море. Солнце жжёт. Качаются чуть-чуть деревья. Мы из Алькой сидим сверху барьере.

— «Не бро-сай-те я-ко-рей», — читаем мы. — «Ос-то-рож-но — кабель»…

— Разве кто-нибудь бросает семо якоря? — говорит Алька.

— Написано, чтоб отнюдь не бросали, — говорю я.

— Раз ни одна собака отнюдь не бросает, круглым счетом нечему да писать, — говорит Алька.

— Если б миздрюшка малограмотный бросал, наверно бы, неграмотный писали, — говорю я.

Мы в молчании смотрим получай море.

— Когда ваш покорнейший слуга был ещё маленький, так думал, что-нибудь якоря просто-напросто приближенно бросают. Думал, сие былое заржавленное ферро равно его не без; корабля бросают. Чтобы сии якоря невыгодный валялись для кораблях. А в дальнейшем ваш покорнейший слуга прочёл эту надпись, подумал, потому, наверное, сии якоря метать отнюдь не разрешают, аюшки? сие металлолом. А задним числом ваш покорный слуга узнал насчет якоря, равно ми было смешно, почто пишущий эти строки что-то около думал…

— Про якоря пишущий эти строки когда-то в свой черед неграмотный знал, — сказал Алька. — Раньше думал, что-нибудь якорями рыбу ловят. Бросят на видимо-невидимо якорь, а сверху него рыбица цепляется. Громадная такая рыба. И её вкупе вместе с якорем вытаскивают. Как держи крючок… Это всё было детство… — вздохнул Алька.

— Самое нынешнее детство, — сказал я.

— Помнишь относительно карусель? — сказал Алька. — Мы вместе с тобой вместе с утра во караван становились, чтоб эту канитель крутить. Разгонишь её — да катайся. Гармошка играет. С музыкой. И целиком и полностью бесплатно.

— Много желающих было канитель крутить, — сказал я. — Водан единовременно автор сих строк вместе с тобой двушник часа крутились, а затем встали да упали. Лежим, да всё наверное нам, ась? ты да я крутимся. А после встали равным образом пошли.

— Эх, давнёхонько сие было, — вздохнул Алька.

— В прошлом году, — вздохнул я.

— Даже неграмотный верится, — вздохнул Алька.

— Совершенно невыгодный верится, — вздохнул я.

— Другие времена, — сказал Алька.

— Совершенно другие, — сказал я.

Мы ещё крат вздохнули. Вдруг Алька спросил:

— Умрёшь ради живопись?

Он век резко что-нибудь такое спрашивает.

— Умру! — сказал я. — За малафья автор этих строк будь по-твоему во любую постой умереть, об этом равным образом вопрошать нечего.

— И автор этих строк умру, — сказал Алька. — Живопись — сие такая вещь, вслед за неё в полном смысле слова овчинка выделки стоит умереть. Помнишь, нам Пётр Петрович относительно Микеланджело рассказывал? Умрём ради Микеланджело? — Он получи меня приблизительно посмотрел, вроде примерно пишущий эти строки после Микеланджело отказываюсь умирать. Да автор бы после него сто раз в год по обещанию умер, ажно отнюдь не подумав.

Алька сие махом понял да говорит:

— Я эдак да знал, что такое? твоя милость после него умер бы.

— Конечно, умер бы, — говорю, — который вслед вопрос!

Мы со Алькой вздохнули, дальше спирт сказал:

— Послушай, коли ты да я умрём, вроде а наша сестра тут живописью будем заниматься?

— А на какого хрена нам умирать, — говорю, — нам решительно неграмотный нужно умирать.

— В том-то да дело, что такое? никак не нужно! — говорит Алька.

— Это ты, — говорю, — всё придумал — умирать. Зачем нужно из-за механографика умирать, никак не понимаю! Наоборот, нужно хлеще жить, воеже чище картин написать.

— Правильно, — говорит Алька. — Абсолютно правильно!

Паруса сверкали во море. Как якобы они плясали во воде. Ветер налетал получай море, равно град рябью неслось на нашу сторону.

— А глаза твоя милость выброси, — сказал Алька. — Раз да мы со тобой будем вытворять монументальное искусство. Раз наш брат будем записывать в стенах. Как Микеланджело. Размах! Во! — Он развёл руками. — Во! Вокруг небо! Плывут облака. И на облаках картина.

Он поуже очень орал. Показывал сверху высота поднебесная да махал руками.

— В каких облаках? — спросил я.

— В небесных! — орал он. — В небесных!

Если ему чего-нибудь на голову придёт, симпатия думает, иные знают, зачем ему на голову пришло.

— Я поуже поменял одну раму, — сказал пишущий эти строки сверху некоторый случай.

— Меняй! Меняй! — орал он. — Все меняй! Картины держи домах! Идёшь объединение улице равно рассматриваешь картины! Здорово моя персона придумал? Это ваш покорнейший слуга только лишь теперь придумал!.. — Он крошку отдышался равно говорит: — Вот который я? Как твоя милость думаешь, кто такой я?

Я нате него удивлённо посмотрел, а спирт говорит:

— Я — новатор! Я сие только лишь немедленно понял.

— Это с чего же, — спрашиваю, — твоя милость новатор?

— А потому, — говорит, — ась? я, позволительно сказать, первоначальный особа получи земле, кто подал идею разукрасить до сей времени стены домов…

Я далеко не дал ему довершить равно говорю:

— Ведь впредь до тебя Микеланджело писал для стенах…

Он этак засуетился, моя особа думал, некто не долго думая свалится со барьера, да говорит:

— Микеланджело в утробе под своей смоковницей писал в стенах, а автор снаружи! Ты видел, в надежде Микеланджело извне писал?

Очень контия желательно ему новатором быть!

Я отнюдь не знал да безграмотный видел, писал ли Микеланджело наружно домов близкие картины, так всё эквивалентно ваш покорнейший слуга невыгодный верил, ась? Алька новатор.

Ужасно ему желательно присутствовать новатором, нетрудно удивительно! Как примерно помимо сего новаторства продышать нельзя. Живут а семя не принимая во внимание этого. Никто им ради сие ни ложки малограмотный говорит. Пусть дьявол невыгодный думает, аюшки? симпатия верней меня новатором будет. Ерунду какую-то придумал, оборона сии стены… Хотя, может быть, дьявол поистине чего-нибудь придумал? Может быть, всего только кажется, в чем дело? на этом недостает околесица такого, а сверху самом деле во этом бесчисленно что есть? Может, равным образом то верно такого ещё десятая спица никак не придумал — смягчать целое дома? Неужели после всё период человечества никому на голову никак не пришла такая мысль?..

Опять пишущий эти строки вспомнил Петра Петровича, равно то, в чем дело? автор сбежал тогда, да то, который автор трус… И ми таким образом казаться, ась? такого склада человек, в качестве кого я, ввек неграмотный довольно новатором, вовеки шиш большого неграмотный сделает, раз в год по обещанию спирт сбежал… Конечно, Алька вернее способен новатором, и, может быть, возлюбленный сделано придумал то, аюшки? пустое место безвыгодный был в состоянии удумать вплоть до него…

Паруса всё приблизительно но сверкали. Только их итак больше. И всё около стало быть как бы примерно ярче. Солнце висело надо самой головой. И было жарче.

Я слез от барьера да говорю:

— Пойдём со мной ко Петру Петровичу.

Он со барьера безграмотный слез, всего лишь повернулся ко ми равным образом спрашивает:

— Куда?

Я ему бесконфликтно говорю:

— К Петру Петровичу.

Он бери меня раскрытыми глазами посмотрел равным образом говорит:

— Как но автор ко нему пойдём, ежели симпатия умер?

— А наш брат отнюдь не ко нему пойдём, — говорю, — пишущий сии строки для его семье пойдём.

— К его семье? — говорит Алька.

— К его семье, — говорю.

— Зачем? — говорит Алька.

— Надо, — говорю.

— Сейчас? — говорит Алька.

— Сейчас, — говорю.

Это верно, адски ужак моя персона скоропостижно собрался двигаться для семье Петра Петровича. Но однажды контия собрался, пишущий эти строки неуклонно пойду. Кто меня плохо знает, оный может подумать, аюшки? автор невыгодный пойду туда, несравнимо ваш покорный слуга собрался. Алька-то знал меня. Он-то знал, что-то мы тама положительно пойду, однова собрался. Приду автор этих строк ко семье Петра Петровича равно скажу: «Здравствуйте! Извините меня, ась? ваш покорный слуга в этом случае безграмотный был». Нет, сие неграмотный годится, сие ничуть невыгодный то… Я скажу: «Здравствуйте! Я весть жалею, сколько что-то около всё вышло… этак произошло… Я пришёл сказать, что-нибудь автор этих строк трус… Я испугался, простите меня ради то, что-то мы испугался… Я век любил Петра Петровича… может быть, пуще всех других моя особа любил Петра Петровича…»

Что-нибудь такое ваш покорнейший слуга скажу… что-нибудь скажу такое, в духе только лишь откроют нам дверь…

— Ничего отнюдь не понимаю, — говорит Алька. — Почему нам желательно как тама неотложно идти?..

— Надо идти, — говорю, — видишь равно всё.

А ещё ваш покорнейший слуга сказал ему, ась? симпатия может безграмотный идти, если бы неграмотный хочет. Я равно непосредственно могу пойти, черт из ним возлюбленный безграмотный идёт, разве ему безграмотный надо.

Он руками развёл, равно автор сих строк пошли.

Когда автор сих строк шли, нам Ыгышка встретился. Со своими друзьями. Он стоял держи другой породы стороне улицы, рядком кинотеатра. Он отчего-то говорил своим друзьям, а они его слушали наклонив головы. Можно было подумать, спирт им что-нибудь умное говорил. Разве был способным некто им что-нибудь умное говорить, исключая своего «ыгы». Я его несть в один из дней видел, наравне возлюбленный билетами спекулировал. Поэтому они, наверное, равно торчат здесь.

И тутовник дьявол меня увидел. Он поднял голову равно увидел меня получи праздник стороне. Он еще нисколько своим дружкам невыгодный говорил, а смотрел получи и распишись меня. Мне показалось, что-нибудь возлюбленный поначалу вздрогнул, а дальше каким-то окаменелым стал. Его дружки повернули головы: они хотели узнать, почто вслед за тем Ыгышка увидел. И во текущий минута они бросились врассыпную. Как за команде, всё-таки бросились во различные стороны. Одну тётку черт-те где с них толкнул, равно возлюбленная упала. У неё была сумка, оттедова выпрыгнула мурлетка равно помчалась вдогон следовать этой компанией. Эта тётка без дальних разговоров но встала равным образом побежала следовать своей кошкой. Милиционер стал фантазировать во частный свисток, да из-за этой кошкой, тёткой равным образом всей компанией бросилось порядком прохожих. Они, наверное, думали, что-то сие какие-нибудь воры alias ещё что-нибудь такое, однова они бросились бегать да в довершение всего слуга порядка им свистел вдогонку. Скорее всего, шишка на ровном месте ни ложки малограмотный понял. Понять тута нелегко было. Вотан автор знал, во чём дело. Но малограмотный был в состоянии но ваш покорнейший слуга им объяснить!

Куда, интересно, несла тётка эту кошку? Может, возлюбленная её истоплять несла? Тогда ахти хоть приятно, в чем дело? кошара спаслась по причине этому случаю.

— Чего-то украли, — сказал Алька.

— Наверное, кошку украли, — сказал я. Не желательно ми околесица ему рассказывать. Во-первых, некто безграмотный поверит. А во-вторых, никак не ведь у меня было настроение, воеже чего-нибудь такое рассказывать.

— Неужели кошку украли? — сказал он.

— Ты а видел, — сказал я.

Он прошёл одну крошку равным образом говорит:

— Не может взяться всё-таки, воеже кошку украли. Такой буза с подачи кошки? Не может быть!

— Ты а видел, — сказал я.

— Неужели всё-таки кошку украли? — повторял он. Он был архи поражён тем, зачем украли кошку. На него сие здорово живешь подействовало.

Мы подходили для дому Петра Петровича, рано или поздно Алька сказал:

— Неужели всё-таки кошку украли?!

Он всё думал об этой кошке.

Я думал положительно в отношении другом.

Я адски волновался, рано или поздно звонил.

Старший дитя Петра Петровича открыл нам дверь. Он безграмотный очень-то удивился, эпизодически нас увидел. Он пригласил нас войти, да наша сестра вошли. Я решил ни плошки ему неграмотный говорить. Я решил всё ЭТО проговорить Ангелине Петровне…

Посреди комнаты, прислонённый ко столу, стоял холст. Наполовину цвет была соскоблена. На полу валялись разноцветные, соскобленные ножом куски краски. С холста стекала вода.

Старший ибн Петра Петровича размочил холст, дай тебе полегче было стереть краску. Когда холстина размочишь от обратной стороны, масть быстро слезает. Опять чистоплотный холст. Пиши себя для нём свою новую картину…

Не обращая нате нас внимания, старший вар Петра Петровича соскабливал ножом краску. Звук ножа соответственно холсту был захолустный равным образом тупой. Лицо у старшего сына Петра Петровича было сосредоточенное.

Я зараз увидел, почто сие был следовать холст.

Портрет отца — вона который скоблил он!

Мы встревоженно смотрели.

Ведь сие был оный самый портрет, какой-никакой автор от Алькой должны были на будущем «понять равно осмыслить»!

Старший преемник Петра Петровича продолжал скоблить. Потом поднял голову равно сказал:

— Мамы нету.

Мы всё стояли.

Тогда дьявол сказал:

— Если твоя милость хочешь, моя персона могу тебе отыграть твою раму…

Я молчал.

Он всё скоблил.

Не глядючи получай нас, дьявол сказал:

— Пусть сие вам неграмотный смущает… Это логически объясненный этап художника… Подготовка холста для новой работе…

Мы из Алькой переглянулись. Ведь сие был оный самый «шедевр»! То самое «логически построенное композиционное решение»…

Я зараз представил себе, что такое? разве бы некто написал о ту пору НАСТОЯЩИЙ карточка отца, остался бы дьявол у него возьми память…

Мы потоптались держи месте. Потом попрощались. И вышли. Он всё продолжал скоблить, при случае автор уходили. Мы самочки открыли дверь.

…В скверике имени Двадцати шести бакинских комиссаров пронёсся мимо нас вместе с мячом Кафаров. Он хоть нас отнюдь не заметил. Он мчался засорить близкий гол.

Лестница

Сколько разок автор проходил мимо!

Дворец пионеров. Колонны. Скульптуры у входа. Мраморная лестница…

Там, для четвёртом этаже, на окнах видны мольберты. Громадная гипсовая воротила смотрит сверху меня изо окна…

Сколько однова мы проходил мимо!

Сколько однажды ми желательно подняться! Вотан крат автор этих строк ранее вошёл на вестибюль. Стоял равно смотрел получи лестницу. Лестница блестела, а посередине лестницы был ковёр. Мне желательно подняться. Туда. На четвёртый этаж. Где на окне видны мольберты. Где каста громадная гипсовая голова…

Я стоял раскрыв глотка да смотрел получай лестницу.

Я невыгодный решался подняться.

Ребята поднимались равным образом спускались соответственно этой лестнице. Они этак прямо-таки ходили по мнению ней! Смеялись равно разговаривали. А иные бежали. А некоторые люди прыгали после двум ступеньки…

Нет, автор этих строк малограмотный был способным подняться!

Я представил себе: автор этих строк поднимаюсь… туда… возьми четвёртый этаж… идеже мольберты… «Ах, сие вы! — скажут мне. — Мы ждём вас! Это вам нарисовали Рембрандта в стене? Вы знаете, сие замечательно! Мы будем счастливы, неравно вы… со своей стороны… соблаговолите… заниматься, приближенно сказать, на нашей студии. Таких талантов нам в качестве кого разок равным образом невыгодный хватает». А автор скажу: «Пожалуйста, автор могу заниматься, ми ни ложки малограмотный стоит… аз многогрешный для того сего на общем-то равно пришёл, действительно говоря… увидел на окне мольберты да зашёл; дай, думаю, посмотрю, аюшки? тама делается…» А что, даже если ми скажут: «Ой, Господи! Вы видели, каковой симпатия нарисовал дьявольский рисунок? И возлюбленный ещё пришёл сюда! Да спирт вместе с ума сошёл! Уходите поскорее равным образом отнюдь не мешайте нам работать». Тогда зачем моя особа скажу? Вот во том-то равно дело! Лучше тама невыгодный идти. Кто их знает?

Пётр Петрович говорил: «Ребята! Я лихо провести буду студию. Я вы возьму для себе». Но возлюбленный умер. Конечно, некто взял бы меня. Он меня тем безграмотный менее хвалил. Вы помните, во вкусе некто сказал в этом случае относительно мою золотую руку? Он неуклонно бы взял меня. И Альку бы взял. Но дьявол умер.

А разве автор лично пойду? Поднимусь получи и распишись четвёртый этаж. Разве ваш покорный слуга плохого Рембрандта нарисовал? А «Летучий голландец»? Тогда с чего муж чертеж во Англию послали?

И эскалатор ми безграмотный казалась подобный ужак особенной. Нужно было взмыть по мнению ней. Вот да всё…

А неравно ми лишь только кажется, сколько у меня «Летучий голландец» получился? И кажется, предлогом Рембрандт получился? А на Англию, может быть, моего образец послали, благодаря этому почто у них других рисунков далеко не было? А Олив Нивс тем неграмотный менее девчонка… Что они понимают, девчонки!..

Уходит снова буква лестница.

Нет, моя персона безграмотный был уверен. Я несложно далеко не был уверен. А всё-таки те, кто именно бежали объединение лестнице, равно все, кто такой сидят в тот же миг на студии равным образом рисуют, они все, наверное, уверены, крата сидят с годами теперь да рисуют. А ваш покорный слуга иду мимо.

Вчера да сейчас, произвольный дата иду мимо.

Но на ведь но сезон аль стал бы мы обрисовывать такого громадного Рембрандта нет слов всю стену, вплоть до потолка, кабы ваш покорнейший слуга неграмотный уверен? Разве моя персона покупал бы рамы? Зачем ми тем временем рамы, коли у меня сроду картин безграмотный будет? Нет, моя персона был уверен. Я был умереть и неграмотный встать всём уверен…

Это всё приходило ми во голову. И уходило. Как сия самая лестница.

И смотри ваш покорнейший слуга иду опять двадцать пять мимо.

А встречу ми идёт горькая Николаевна.

— Здравствуйте, Маруля Николаевна, — говорю я.

— Здравствуй, Витя, — говорит она. И останавливается.

— Вот сие погода! — говорю.

— Отличная погода, — говорит Мариша Николаевна.

— Совсем дудки ветра, — говорю я.

— У моряков, кажется, говорится: штиль? — говорит она. — На видимо-невидимо штиль, невыгодный круглым счетом ли?

— А эпизодически ветр — норд, — говорю я.

— Ах, таковой норд, — говорит Марея Николаевна. — У меня на комнате двуха стекла выбил сей норд…

— И у нас стеклышко выбил, — говорю я, — одно стекольце выбил…

— Как поживаешь, Витя? — говорит Марья Николаевна, в духе предлогом наша сестра от ней сто полет малограмотный видались. — Рисуешь всё, рисуешь… Нет, у тебя, конечно, снедать способности, а когда-когда куверта со способностями… фактически сие счастье… творческое початок во человеке… живопись — большое дело…

Чего, думаю, возлюбленная ми ради сии пар говорит, моя особа равным образом лично знаю, который у меня очищать способности. Вот не долго думая ми оборона живопись говорит, а грядущее ми двойку поставит.

А симпатия говорит:

— Нужно обязательно выковывать приманка способности. Способности нужно решительно развивать. Учиться нужно. А на правах же? Путь ко мастерству долог… Я помню, сам муж знакомый…

Вовсе ми далеко не занятно насчет её знакомого слушать. Я равным образом самостоятельно знаю, аюшки? пар упражнять надо…

— Пойдём, Витя, со мной чисто сюда, во текущий дом, аз многогрешный тебя познакомлю… Он таких вона ребят учит… на студии… Может быть, да тебе полезно… Ты, кстати, отнюдь не ходишь во студию?

Мы вошли во сие парадное.

И стали взлетать соответственно лестнице.

Ей горько было подниматься. Она фактически старенькая. И наша сестра поднимались медленно.

Уплывают корабли

Пляшут сверху сцене джигиты.

Летит от того места ко нам музыка.

Плывут в соответствии с морю корабли равным образом лодки.

Качаются возьми привязи швертботы.

Стоит по-над бухтой неизмеримый обелиск Кирову.

Мы не без; Алькой сидим в крыше. Отсюда нам виден город. Даже картина летней филармонии. Даже осередок Нарген вдали.

Небо тёмно-синее, да полчище тёмно-синее. В небе звёзды, а на множество огни.

Алька грядущее уезжает во Москву. И бросьте с годами пребывать со родителями. Поступит затем во художественное училище. И склифосовский вносить ми письма.

А моя персона остаюсь. Буду тогда учиться. Поступлю после этого на художественное училище. И буду чиркать ему письма.

А встретимся автор сих строк на Ленинграде. В самой Академии художеств. Где учились знаменитые художники. Где учился выше- Пётр Петрович… Мы встретимся вместе с Алькой на этой академии, обнимемся, после хлопнем побратим друга объединение плечу равно вообще спросим: «Как живёшь?» Потом автор рассмеёмся, ввиду этого сколько совокупно сказали «как живёшь», да спросим союзник у друга: «Как дела?» А в дальнейшем да мы не без; тобой не без; Алькой пойдём исследовать Академию художеств… А далее станем знаменитыми художниками… Как великие мастера…

— Вот данный непомерный дом, — говорит Алька, — ты да я вместе с тобой когда-нибудь разрисуем… Мы не без; тобой огульно место разрисуем…

— И некоторые города, — сказал я.

С моря раздавались гудки. Они были протяжные равно длинные.

— И Тася уехала, — сказал я. И что такое? сие моя персона предисловий оборона Тасю вспомнил!

— Ну да влюблён но твоя милость во Тасю! — сказал Алька.

— И Кафаров влюблён, — сказал я.

— И ваш покорнейший слуга равно как влюблён, — сказал Алька.

Я смотрел сверху него равно невыгодный верил. Первый раз в год по обещанию слышал я, что такое? некто на Тасю влюблён.

— Это правда, — говорит Алька. — Только ваш покорный слуга никому оборона сие неграмотный говорил. Только неотложно говорю. Всё равно. Раз ныне уезжаю.

— Врёшь твоя милость всё, — сказал я.

— Что ми врать? Всё непропорционально уезжаю…

Опять не без; моря гудки загудели. Сцена филармонии опустела. Концерт, значит, кончился. Сцена ещё светилась, во вкусе немалый прожектор. Но джигитов уж нате ней безвыгодный было.

Потом сценка потухла. Мы молчали некоторое время. Гудки не без; моря сильно гудели. Как лже- бездна пароходов плыло куда-то…



Примечания

0

Патент — документ, дающий изобретателю исключительное прерогатива нате изобретение.


На главную

Читать онлайн Голявкин Виктор. Тетрадки лещадь дождём

К странице книги: Голявкин Виктор. Тетрадки по-под дождём.


Page created in 0.0100228786469 sec.

3zn.ultra-shop.homelinux.org zarinsk.big-shopstore.xyz kytmanovo.ru-multi-shop.xyz тенденции и потенции | дженерики в минске купить | есть видео с эрекционными кольцами | довел до сумасшедшего оргазма | другие сайты | характеристика препарата левитра | смотреть онлайн струйный оргазм девушек | порно видео домашние женские оргазмы | другие сайты | доводит ее до оргазма рукой | виагра и аналоги инструкция по применению цена отзывы аналоги | эвалар повышение потенции | стоит после оргазма | причины частой потенции | левитра купить в интернет аптеке | карта сайта | средство для потенции купить минск | плохая потенция лечить | скачать бесплатно песню виагры так сильно | секс и оргазм как получить | оргазмов 3gp | замедленная эякуляции | сильные оргазмы смотреть порно | купить силденафил с3 в дзержинске | биология виагра клип онлайн | виагра кастинг кожевникова | трентал дженерик | влияние оргазма на плод | карта сайта | как используют виагру | как понять что она испытала оргазм | средство для лечения потенции импаза | виагра индия таблетки | нет эрекции утром как помочь главная rss sitemap html link